Показать язык
Подмигнуть
משיח יהודה нет на сайте
 
rammen
Пол: мужской
Возраст: 26
Город: Лейпциг
Страна: Германия
На данный блог подписано 18 пользователей (+)

Осознанное

Сознательное

НАВЕРХ

Охота на диких кошек

— А зачем тебе ружьё? — спросил Юрок, — Оно только мешается, дробью ты их не возьмёшь. Можно, конечно, попытаться в упор, но они сами тебя, скорее всего загрызут. Хотя птиц можно посбивать. Чижей и воробьёв. С голоду точно не подохнем.

Юрок и Сивый сидели у костра, отогреваясь после холодной ночной вылазки. Погода стояла ясная, но воздух ещё не успел как следует прогреться. Сивый отдирал щепкой засохшую глазную слизь от сапог, Юрок закуривал сигарету.

— Отогревайся пока. Сегодня вверх полезем, там костров разжигать нельзя: увидят и разбегутся, потом не найдём.

Сивый ничего не отвечал. После выматывающего похода говорить хотелось меньше всего. Слушать тоже никого не хотелось, но Юрка слать было бы неприлично, да и шансов на успех бы поубавилось. В конце концов, всё им сказанное относилось к делу, хотя пользы от его слов было маловато.

Ложиться спать утром чертовски неприятно: сбивается режим, яркий свет не даёт нормально выспаться и нагревает всё, до чего может дотянуться, как бы холодно ни было вокруг. Но ночью спать было опасно: хотя охотники ещё и не подошли к известному обиталищу людоедов, бывали случаи исчезновения людей вне ареала их обитания. Несмотря на то, что с полной уверенностью о связи пропажи людей с кошками заявить было нельзя (не было никаких признаков, явно указывающих на то, что людоеды приложили к этому свои когтистые лапы), чрезмерная осторожность пока ещё никого не убила.

Через несколько минут что Сивый, что Юрок уже клевали носом, и когда Юрок затоптал костёр и полез спать, Сивый последовал за ним.

Их путь до привала был чрезвычайно долгим, хотя и не таким уж далёким. Недавний конфликт с Казахстаном имел свои последствия: практически все коммуникации были разрушены, в том числе и дороги, а машин в округе не осталось: всё, что не было уничтожено, было угнано. Как назло, пункт назначения был как раз в приграничной зоне.

Именно в приграничных сёлах начали пропадать люди. Поначалу в похищениях подозревали возможные партизанские отряды, оставшиеся на территории страны со времён боевых действий, но ландшафт едва ли мог предоставить возможность укрыться и отступить: местность эта каменистая и не имеет лесов. Единичные случаи похищения людей тоже слабо походили на подрывную деятельность. Спустя какое-то время впервые были обнаружены следы крупных кошачьих, которые пока что не удалось опознать. Снежный барс, как известно, обитает в других областях, гораздо выше в горах, не нападает на людей, и размером невелик; тигры здесь никогда не водились, леопарды тоже. Местные жители, которые могли видеть моменты нападения или, по крайней мере, за долгие годы жизни в этой местности, могли наблюдать крупных кошачьих, тоже ничего подобного не видели. Когда дело получило какую-никакую огласку, группой энтузиастов были подняты записи различных путешественников, оставшиеся в архиве ещё со времён Кокандского ханства и Российской империи, но никакие крупные кошки там не упоминались.

В конце концов, после многих месяцев выслеживания, удалось установить, что кошек-людоедов как минимум две, их территория пересекается либо частично, либо полностью (что вообще не свойственно крупным кошачьим, территориальным по своей природе) и что место их обитания находится в районе хребта Кунгей Алатау, вдоль реки Чу, куда они, предположительно, спускаются за водой. Увидеть, а тем более сфотографировать их пока что никому не удалось. Немногочисленные охотники, ушедшие на охоту, никогда не возвращались, а страх местных жителей перед кровожадными тварями вынудил всех переехать в другие места.

Как ни странно, война пришлась на лапу местным хищникам: в стране хватало проблем и без них, жертв было и без того много, так что случаи пропажи людей даже не получили никакого освещения в прессе. Теми немногими, кто пытался подстрелить тварей, были, как правило, заезжие охотники, поэтому их судьбами никто не интересовался.

Сивый не знал, откуда Юрок услышал про зверей-людоедов. После возвращения с войны, он встретил его совершенно случайно по пути домой, и тот предложил пойти поохотиться, заверив, что в случае успеха его ждёт солидное вознаграждение, а лицензии на отстрел неизвестных до сих пор тварей как будто бы не нужно, в крайнем случае, сойдёт за самозащиту, если кому-то приспичит позаботиться о популяции диких животных. Но никому не приспичит.

В общем, всё, что было известно на данный момент, это: вес примерно в 200 килограммов; место обитания — Кунгей Алатау (может быть, и больше, пока не ясно); людоеды; кошки; две. И это всё! За достоверность данных, полученных на основе слухов, непонятно кем рассказанных, ручаться не приходилось. Прежде, чем уснуть, Сивый успел в очередной раз подумать о том, во что он ввязался и что творится в голове Юрка, опытного охотника, тащущего его неизвестно куда и неизвестно, зачем. Но никто его не заставлял и отказываться было поздно. Поняв, что проблема разрешилась сама собой, Сивый спокойно уснул под ритмичное посапывание Юрка.

Когда Сивый проснулся, Юрка рядом не было, но палатка была прикрыта. «Наверное, вышел,» — подумал он.

Юрок действительно вышел и по обыкновению курил, разминая затёкшие мышцы перед уже давно остывшим кострищем.

— Так, Сивый, запомни раз и навсегда, — произнёс он, даже не оборачиваясь, — Один спит, другой бдит. В следующий раз нам так не повезёт, будь уверен.

Сивый немного опешил. С утра не было ни слова о том, что нужно караулить.

— Так какого ты спать завалился? — его возмущению не было предела, ещё не проснувшемуся мозгу было сложно даже складывать слова в предложения.

— А кто первый лёг, тот и спит! Не щёлкай клювом! Это тоже можешь запомнить. Раз и навсегда… — Юрок ухитрялся сохранять невозмутимый тон даже при наездах, — Ладно, на следующей я покараулю, забей.

Сивый только приготовился к перепалке, а конфликт уже исчерпан. Такой уж он человек, этот Юрок.

— Короче, план такой. Сейчас обедаем и собираемся. Нам до подъёма часа два пёхом, до темноты должны успеть. Там надо будет найти лежбище и сложить груз. Ночью осмотримся и отдохнём, днём пойдём искать. Главное — не шуметь и не оставлять следов, они хитрючие кажись, раз их никто ещё не видел.

В очередной раз спрашивать про источник информации было бессмысленно.

Обед прошёл почти в полном молчании. Даже вчерашние холодные бутерброды не любят пропускать через себя звук, когда их жуют. Есть и тушёнка, жирная и невкусная, но её оставили на потом, потому что она не портится.

Через десять минут после короткой трапезы команда из двух человек уже выдвинулась в сторону перевала, шагая медленно, но без остановок навстречу приключению. По сравнению с промозглым утренним холодом было теплее, но всё равно прохладно. Однако ничто не разогревает так хорошо, как пешая прогулка с тяжёлым рюкзаком за спиной, поэтому на холод никто не жаловался. Бывалый Юрок делился опытом с ещё совсем неопытным Сивым, не забывая подкалывать его по поводу почти бесполезной двустволки.

— Вот в чём штука, — объяснял он, — Когда кошаков стреляешь, опаснее подранка вообще ничего нет. Эта такая дура, не поймёшь, побежит или на тебя накинется. А если решит накинутся, то не забывай молиться. Обосраться ты точно не забудешь. А с этой пукалки только на птиц. Крупного зверя только спугнёшь. Ну или поранишь.

Два часа пути по остаткам дороги вымотали не столько физически, сколько морально: пейзаж вокруг не менялся вообще, а говорить на ходу, когда ты загружен ношей, не очень просто.

— Всё, пришли, — Юрок не ошибся с планированием времени, — Вечереет. Ну, всё по плану. Сейчас вверх и складываем пожитки.

Каким-то чудом, иначе это не назовёшь, уцелел мост через реку. Это сильно упрощало ситуацию. Перебираться в холод через горную речку, в которой каждый год кто-то тонет, да ещё и навьюченным — задача не из простых. Но он уцелел. Хилый пешеходный мостик на фоне развороченной магистрали всё ещё там, где был всегда.

За рекой, метрах в десяти, начинается подъём. Подъём идёт вдоль перевала, так что виден полностью. По-видимому, он представлял из себя широкую, хорошо утоптанную тропу или даже полноценную грунтовую дорогу. Склон довольно крутой, как, впрочем, и весь берег реки в перевале, так что других путей наверх, судя по всему, нет. Ближе к низинам склоны и подъём поросли глазками — причудливым растением, с натуральными маленькими глазами вместо цветков. Эти глазки и лопались как настоящие глаза, разбрасывая вокруг себя неприятную прозрачную слизь.

Что Юрок, что Сивый кряхтели и пыхтели, взбираясь по хорошо утоптанной грунтовке подъёма. Всё-таки переход был утомительным, а путь в гору — утомительнее вдвойне. Но Юрок ещё ухитрялся курить, в то время, как руки Сивого были заняты тем, что давили на колени при каждом шаге, как бы помогая идти. Лучи солнца уже давно не проникали в перевал, скрывшись за горной грядой, когда подъём длиной в сто метров был позади, и охотники наконец взобрались на плато с южной стороны хребта.

Вопреки ожиданиям, за небольшой поляной начиналась сосновая роща. Даже Юрок, совсем недавно воевавший в этих краях, не знал о том, что здесь вообще что-то может расти. За вершинами сосен виднелись горы, покрытые снегом.

— Отлично, — произнёс Юрок, переводя дыхание и щелчком пальца запуская бычок в сторону реки, — Мы на месте. Теперь ведём себя тихо, огня не жжём. Сейчас заночуем, завтра — за дело. Следов я не видел, так что расставимся пока здесь. Завтра сгрузим где-нибудь и пойдём искать кошаков. Давай, дуй спать, я посторожу пока. Да и осмотрюсь. Не помню я здесь никаких лесов.

Дважды повторять было не нужно. Под звуки шагов Юрка Сивый плавно провалился в дрёму.

— Просыпайся, твоя очередь, — разбудил Юрок Сивого посреди ночи. Сивый нехотя приподнялся и вышел из палатки. До утра было ещё долго и на улице было темно. Лунный свет едва-едва пробивался сквозь облака, поэтому вокруг совершенно ничего не было видно. Только едва заметный красный свет от сигареты Юрка, прикрытой ладонью.

— Юрок, ты где на кошек-то поохотиться успел? — спросил Сивый.

— В Индии, — ответил Юрок, — Помнишь, я в Камбоджу уезжал? Так вот, оттуда меня занесло к индусам. А у них часто леопарды людей начинают таскать. Один раз какой-нибудь попробует трупнины или поранится — всё, держись. Начинает такая тварь по деревням бегать и страх наводить. Вот я им и помогал. Не один, конечно.

— А чего вернулся-то?

— Надоело.

— Ясно.

— Ну это хорошо, что ясно, — сказал Юрок и затоптал бычок, — Я спать, разбуди, как рассветёт. Вот, держи, — протянул он Сивому «Сайгу», — Ухо востро, услышишь, что где-то ветка хрустнула — стреляй, даже не думай. Не попадёшь, так спугнёшь.

С этими словами Юрок, зевая, залез в палатку.

Ночь была тихой. Через какое-то время, может через десять минут, а может, и через час — без часов было сложно определить — вышла луна и осветила, наконец, поляну. Сивому стало немного спокойнее: глазам он привык доверять больше, чем слуху, особенно в такие напряжённые моменты. Он расхаживал по поляне, чтобы не замёрзнуть и осматривался по мере возможности. С севера и запада — лес, на востоке и юге — обрыв. Всё, осмотрелся. Никаких следов на земле среди сухой хвои не видно.

Время тянулось долго. От нечего делать Сивый начал играть сам с собой у себя в голове. Сначала в города, потом в «крестики-нолики». Для шашек ресурсов мозга, увы, не хватало. Конечно, можно было начертить чем-нибудь на земле доску, но в такой холод сидеть на месте хотелось меньше всего.

Когда начало светать, Сивый стоял у склона и пытался разглядеть очертания гор на южной стороне перевала. Снизу доносился шум реки, с запада дул слабый, но стойкий холодный ветер. Сивый, решил, что Юрка пора будить.

Когда Юрок проснулся, охотники разогрели на примусе банку тушёнки и позавтракали. Обоим приходилось питаться и хуже, но даже подпорченные бутерброды с чёрствым хлебом и засохшей колбасой были бы гораздо вкуснее тушёнки местного производства.

— Надо было прихватить сухпай, — посетовал Юрок, без особой радости пережёвывая кусок сомнительного мяса.

— Да, — ответил Сивый, — Российские пайки прям вкусные. Мы ж здесь ненадолго, надеюсь?

— Думаю, да. Тут уже граница недалеко, так что погулять негде. Может, до завтра останемся, а дальше уже смысла нет. Ладно, давай собираться. Банку здесь оставь, мы не эко-туристы. Баулы в лесу где-нибудь скинем, а то мало ли.

— Найдём потом?

— Найдём. Я найду. Давай «Сайгу», держи свою пукалку. Погнали.

Короткие сборы — и в путь. Как на войне.

Охотники направились прямиком в рощу. В роще было гораздо темнее, чем на поляне, но солнце уже поднималось, и видимость улучшалась с каждой минутой. Роща была не слишком густой, так что совершенно не мешала передвижению. Вокруг было так же тихо, как и ночью, до сюда даже не доносился шум реки, поэтому идти пришлось максимально тихо, благо, сухая хвоя, устилавшая сухую землю, этому способствовала. Чтобы не заблудиться, Юрок постоянно смотрел на наручный компас. Сейчас, в незнакомой местности он был гораздо полезнее часов. Через некоторое время Сивый то тут, то там начал замечать редкие глазки. Наверное, поляна уже заканчивается и опять начинается пустырь.

— Стой, — услышал Сивый голос Юрка, — Иди сюда.

Сивый развернулся и подошёл к Юрку.

— Смотри.

Наклонившись, Сивый увидел след, какой не видел ещё никогда. Он был нечётким, но принадлежал, очевидно, крупному животному с широкими лапами. В передней части следа, как раз с той стороны, куда они направлялись, были тонкие, но глубокие бороздки — следы когтей. В задней части следа хвоя сбилась в небольшую горку, как будто её туда сгребли одним движением.

— Это одна из них, — сказал Юрок, — Лапа большая, вес тоже большой. Странно, что здесь следы когтей, кошки никогда не выпускают их при ходьбе, чтобы не затупить. Других следов я не заметил, это тоже странно. Давай дальше, и смотрим на землю, должны быть ещё следы.

— А баулы?

— Да хрен с ними уже, время терять нельзя. Сбежит.

Охотники двинулись дальше, вверх по пологому склону редкого хвойного леса. Где-то впереди между древесных стволов начали виднеться верхушки сосен. Поляна заканчивалась, а никаких других следов видно пока что не было.

— Юрок, это там граница уже? — спросил Сивый.

— Граница должна быть дальше, да и патруль никакой до сюда не доберётся. Опять какая-нибудь поляна. Не, не граница.

Добравшись, наконец, до конца склона, охотники увидели, что это действительно не граница. Это действительно была очередная поляна. Поляна, изрытая окопами, с деревянными укреплениями и насыпями. Юрок не прекращал удивляться.

— Сивый, я чего-то вообще не помню, чтоб здесь воевали. И леса этого на карте нет. Странно всё это. Давай-ка нырнём в окопы. Если здесь не воевали, они не должны быть утоптаны, там могут быть следы. Друг от друга не отходим. Странно это всё.

Сивого насторожил слегка тревожный тон Юрка. Тот никогда не был паникёром.

Действительно, окопы не были утоптаны, но и следов пока что не было видно. Сивый следом за Юрком спустился в окоп. Они прошли прямо до конца, потом окоп повернул вправо и упёрся в блиндаж.

— Фонарь где? — обернувшись, спросил Юрок.

— Здесь, — Сивый протянул ему фонарь.

Наследие войны. Вдоль стен блиндажа вповалку валялись снаряды, много снарядов. В воздухе стояла сырость и затхлость с нотками плесени. В центре блиндажа были ящики, пара из них — открыты.  Юрок заглянул в один из них.

— Лимонки, — Юрок посветил сверху вниз, — И ещё один след. Нет, не один. Глянь, Сивый, — Юрок посветил ему под ноги.

Сивый стоял на одном из следов дикой кошки, хорошо отпечатавшемся на липкой почве. Кошачья лапа. Очень большая кошачья лапа.

— Похож на леопардовый? — спросил Сивый.

— Вообще ни разу, — ответил Юрок, — Ладонь слишком большая. И пальцы. Сивый, пять пальцев! Но лапа кошачья как будто. Так… — Юрок осветил пол блиндажа, — Она зашла, обошла вокруг ящиков и ушла. И было это недавно, может, пару часов назад. Так, давай скидываем рюкзачьё и за ней. И аккуратно.

Когда они вышли из блиндажа, Сивый заметил ещё следы, справа, на уровне пояса. Похоже, кошка не бродила по окопу, а спрыгнула прямо здесь и залезла в блиндаж, а потом ушла той же дорогой.

Выбравшись, Юрок с Сивым направились в ту же сторону, куда по всей видимости ушла кошка. Вокруг небольшой поляны располагался пояс пеньков. Казалось, что деревья вырубили относительно недавно, вполне возможно, для постройки блиндажа или для расчистки местности.

Сивый ещё никогда не видел Юрка таким напряжённым. Должно быть, все люди ведут себя так на охоте. Он не спускал пальца со спускового крючка своей «Сайги», держал её наготове и смотрел вперёд, не отрываясь и практически не моргая. Если бы Сивый не знал Юрка, он бы, наверное, подумал, что тот напряжён или напуган.

— Смотри, — сказал Юрок и показал пальцем куда-то вперёд, — Вот здесь она когти точила.

С ближайшей сосны на уровне груди была содрана кора, а на дереве остались борозды. Кошка-людоед едва не разворотила дерево, как тряпичную куклу. Смола стекала по древесному стволу до самой земли, застывая янтарными слезами на израненном дереве. В отличие от предыдущей рощи, этот лес (вернее, тот же самый, но с другой стороны от окопов) порос травой, примятой в тех местах, где относительно недавно прошла кошка. Кое-где на траве блестела слизь раздавленных глаз.

— Давай поторопимся, но не шумим, — тихо, почти шёпотом произнёс Юрок, — Посмотри на расстояние между следами. Она нас услышала, видать, и побежала. Смотри! — последнее слово Юрок просто выплюнул, было слышно, каких трудов ему стоило сказать это тихо.

Сивый посмотрел туда, куда указывал Юрок и увидел что-то жёлтое, скрывающееся за деревьями метрах в двадцати. Они нашли одну их кошек. Теперь главное — не упустить её.

Быстро, но тихо, насколько это вообще возможно, охотники двинулись за кошкой. Тишина звенела в ушах, вены на висках пульсировали от волнения, руки подрагивали, готовые в любую минуту вскинуть ружьё и спустить курок. Ещё никогда Сивый не был так напряжён. Юрок был с виду спокоен, но даже его богатый опыт охоты не мог спрятать волнения. Должно быть, это то чувство опасности, к которому невозможно привыкнуть. Где-то справа раздался шорох. Оба моментально обернулись, но ничего не увидели. И тут Юрок резко развернулся. Его глаза были полны решимости и чего-то ещё.

— Костя, уходим, — низким голосом произнёс он и, не теряя ни секунды, направился назад.

Сивый ничего не понял, но догадался, что Юрка нужно послушать: тот почти никогда не называл его по имени. Развернувшись, Сивый догнал Юрка и пошёл перед ним.

— Что случилось? — теперь уже и Сивому стало совсем не по себе.

— Оглядись. Она здесь не одна. Вторая рядом. Да не на меня смотри, а вокруг! — нервы Юрка начинали сдавать, а это очень плохой знак, — И третья здесь, и четвёртая, и пятая, их здесь много, Сивый! Видел снаряды? А пушки? А охрану вокруг склада?

— Ты думаешь, — начал было Сивый, но Юрок его прервал: — Да ни хрена я не думаю, это всё странно! Чуйка у меня, чуйка, жизнь не раз уже она спасала.

Юрок держал винтовку наготове и уже почти бежал. Всегда спокойный и уверенный, он паниковал и даже не пытался этого скрыть. Сивый старался не отставать, ни на секунду не прекращая озираться. Юрок не смотрел на компас, а мчался по наитию, благо опыт позволял. Где-то справа раздался не то рык, не то рёв. Юрок ускорился, Сивому стало страшно, как никогда раньше. Слева послышался топот. Юрок и Сивый резко обернулись, Юрок одновременно с этим вскинул винтовку — рефлексы со времён войны. Но в этот раз ему не хватило скорости.

В крик Юрка было вложено всё то, что он испытал в тот момент и не испытывал никогда в жизни: всепоглощающий и дурманящий страх, от которого подкашиваются ноги, а руки мякнут и опадают, как сдувшиеся шарики; чувство неизбежности, весьма схожего со страхом. Было в нём и сожаление о том, чего уже никогда не сделать и том, что уже сделано. Этот крик был недолгим — примерно полсекунды, ведь именно столько времени потребовалось огромной жёлтой в чёрную полоску кошке с карикатурной собачьей пастью и длинными зубами, чтобы приблизиться к Юрку и прокусить ему шею насквозь.

Сивый тоже хотел закричать. Сейчас был именно тот момент, чтобы пожалеть о том, что он пришёл сюда за Юрком, чтобы проклясть Юрка за то, что он поволок его неизвестно, куда и неизвестно, зачем, чтобы выругаться самым грязным ругательством, сложив все известные и только что выдуманные матерные слова. Но Сивый не мог думать, кричать или говорить. Он просто не целясь выстрелил дуплетом в сторону кошки, которая даже не шелохнувшись продолжила рвать тело Юрка на части, и убежал сломя голову, выронив двустволку из рук. Он бежал как раз в том направлении, где раздавался рёв людоеда, но не понимал этого. Он уже давно не ходил по-маленькому, но и этого Сивый не замечал. Не думал он и о том, что у него нет никаких шансов убежать от огромной дикой кошки, до сих пор никому не известной.

Камни. Это конец. Здесь кончается лес и начинается сыпучий склон. Бесполезно пытаться спуститься по нему: ухватиться не за что, а мелкий камень осыпется и увлечёт его за собой в бездну, где его никто не будет искать. Река шумит далеко внизу, с запада дует всё тот же холодный ветер. Но Сивому не холодно. На булыжник было забраться очень тяжело, но ужас придаёт сил даже дрожащим рукам. Нет, ещё есть шанс. Можно спрятаться за камнями и молиться. Юрок как-то говорил, что у леопардов слабый нюх, можно надеяться, что и у людоедов нюх не лучше. Больше ничего не остаётся.

Прозябая от холода, Сивый сидел за камнями, изо всех сил пытаясь не сорваться с горы. И это спасло его. В очередной раз поглядывая в щель между камней, он увидел людоеда — эту огромную машину убийства с окрасом тигра и пастью собаки, с выпученными глазами и зубами смилодона. Тварь искала его, не издавая ни звука, не пытаясь принюхаться или прислушаться. Она просто осматривала свою территорию и ушла так же быстро, как и пришла.

Сивый не знал, сколько времени прошло, прежде, чем он нашёл в себе силы выбраться. Он не был уверен, что кошка ушла: из-за камней мало что было видно. Не теряя ни секунды, он помчался вдоль склона, петляя между деревьев, как змея. Ещё никогда он не бегал так быстро, никогда не был так проворен. Где-то слева мелькнула жёлтая шкура. Сивый спрятался за дерево, но сегодня ему явно везло, потому что кошка даже не посмотрела в его сторону. Сначала на цыпочках, потом всё увереннее и быстрее, он двинулся дальше. Сорняк сменился сухой землёй и валежником, вперемежку с хвоей, но Сивый этого не заметил. Не заметил он и того, что лес стал реже, а бежать стало легче. Спотыкаясь и падая, он нёсся вниз по склону рощи к спуску, пока не достиг, наконец, поляны, где поблёскивала в лучах утреннего солнца пустая банка из-под тушёнки.

Надежда окрепла, когда Сивый сделал первый шаг по утоптанной дороге спуска с кошачьего плато и тут же померкла, когда там, далеко внизу он увидел людоеда, идущего по единственному мосту из этого ада в сторону подъёма. Не теряя ни секунды, Сивый бросился на север по следам, оставленным им и покойным Юрком. Были там и другие следы — кошачьих лап, неестественно большие, некоторые — с тонкими, но глубокими бороздками в передней их части. Пока они выслеживали одну кошку, другая выслеживала их. Плохое обоняние не помешало ей прочесть следы, оставленные охотниками.

В этот раз подниматься было легче, гораздо легче, хотя под ребром болело, а дышать становилось тяжело. Сосны проносились мимо, под ногами лопались глазки, ветер гулял между деревьев. Утреннее солнце поднялось уже достаточно высоко и спокойно проникало сквозь хвою сосен.

Деревья стали реже, где-то впереди показалось синее небо. Да, это та поляна с окопами. Блиндаж, нужно спрятаться там. Если повезёт, можно будет вернуться назад и спуститься.

Сивый добежал до конца окопа, стукнувшись о стенку и влетел в блиндаж. Вход в блиндаж был с западной стороны, так что солнечный свет сюда не попадал, поэтому добираться до ящика с гранатами пришлось наощупь. Споткнувшись об один из оставленных рюкзаков, Сивый нашёл открытый ящик, спрятался за него, присел и моментально расслабился против своей воли. Теперь остаётся только ждать. Он достал из ящика гранату, сжал её в кулаке и отогнул усики. Можно будет кинуть гранату в лес, а самому побежать к спуску, когда кошки сбегутся на шум. И тут он понял.

Людоед, поднимающийся по склону, наверняка увидит следы, ведущие к блиндажу и придёт прямо сюда. Значит нужно действовать сейчас, пока он до сюда не добрался! Со стороны входа раздался топот, такой, как если бы двухсоткилограммовое животное спрыгнуло с высоты одного метра и приземлилось на мягкие лапы. Сивый выдернул кольцо и положил гранату туда, где взял. Это конец.

Было темно, но Сивый ощущал, как всё плывёт перед глазами. Во рту пересохло, а дыхание замерло. Он убьёт эту кошку. Хотя бы одну, но убьёт. Ценой своей жизни, но хотя бы части своей цели он достигнет. Запал горит три секунды. Больно не будет. Юрку было больно, ему, Сивому, не будет.

Война как будто вернулась. Где-то в горах Боомского ущелья раздался чудовищный грохот, как если бы сотня стальных глоток запели свою убийственную песню. Фонтан земли взметнулся высоко в небо, вырывая многолетние сосны с корнем и ломая их, как спички. Ветер обернулся вспять и стал теплее. Бесконечное эхо пронеслось через перевал, провоцируя камнепады и обвалы. Кошачье плато обрушилось, в считанные секунды запруживая реку и погребая под собой всю популяцию загадочных кровожадных кошек-людоедов и двоих охотников, которых никто не станет искать.

07 мая 2017 18:23
НАВЕРХ

Прощай, прощай

Читать с плотно сжатыми зубами.

 

"Прощай, прощай," — в дурацкий день,
Как дикий северный олень,
Гарцуя в жилах, говорил
Мне прямо в душу крокодил.
 
На седину, на родничок
Ложился хлопьями снежок.
Из носа кровь: это — любовь,
Адреналин, и сердце вновь
 
Так тарабанит, что съезжает
Последний шифер с крыш домов,
Что всюду кровь, что выпадают
Осколки реденьких зубов.
 
Кристально чистая вода
Дышать не даст. "Он всех продаст," —
Мой воображаемый предатель,
Мой лучший друг в дурацкий час
 
Изрёк и тихо растворился,
Забулькав мутным молоком.
А в горле ком и молотком
Забить бы гвоздь туда по шляпку,
Да только руки так слабы,
Что тут же ослабляют хватку.
 
В тот хмурый день чужого счастья,
Когда вокруг все танцевали
И гарцевали,
И туда-сюда сновали,
 
Мне пришло письмо по почте,
Там была одна лишь строчка,
В строчке было лишь два слова,
То писал давний знакомый.
 
Я не знал, что мир так тесен,
Стал он вмиг неинтересен.
 
Ад иль рай?
Поди узнай!
Далёкий край...
 
Всё забывай
Себя кромсай,
Куски не собирай —
Бросай,
 
Всё отпускай 
И засыпай
Хоть под собачий лай —
Пускай.
 
Наступит вновь
Поганый май —
Ты головы
Не поднимай,
 
Как лёд растай,
И не скучай.
Game over. Всё.
Прощай. Прощай.
07 марта 2017 18:47
НАВЕРХ

Авангард

Сегодня на рассвете, когда солнце золотистыми лучами ослепляло не дающих спать птиц, выжигая их сетчатки до последней клетки и оставляя их абсолютно беспомощными перед агрессивной городской средой, едва дающей им достаточно пищи для насвистывания песен отвратительнее завывания самого бездарного барда под гитару, сохранившую струн ещё меньше, чем её хозяин — зубов в своём шепелявом рту, никакие достоверные суеверия и правдивые предсказания, безусловно, компетентных и авторитетных астрологов не предвещали никаких дрязг и потрясений — как локальных, так и глобальных. Частички носимой обещающим непогоду ветром пыли оседали сероватым калейдоскопом рутины на поросших белыми пятнышками небольших колоний грибков контактных линзах, а всё ещё зелёные листья растений, изрешечённые вчерашним дождём оставляли на лице едва заметные шрамы. Заляпанное потными и жирными пальцами зеркало, висящее в тёмном, оформляющем аморфные потоки мыслей своей прямоугольностью и квадратностью коридоре, как будто хотело предупредить о своей изобличающей и оттого разочаровывающей натуре, но в силу своей неодушевлённости и неподвижности просто висело на стене там, где я уже не должен был оказаться.

Мой путь пролегал через футбольное поле — небольшую асфальтированную пустыню, где при должной температуре появлялись миражи, не отмеченные ни на одной карте; из стороны в сторону летал мяч, издавая тяжёлый органный гул вместо привычного свиста пули, пролетевшей около уха. Было необыкновенно тихо: невыносимый писк тишины и хлюпанье сердца заглушали только редкие отдалённые похрустывания ног, имевших несчастье соприкоснуться с пушечным ядром мяча и крики, побуждающие запнуть, наконец, его туда, откуда оно выпало — за ширму редких полупрозрачных облаков, как будто их лёгкая шёлковая материя могла выдержать груз сколько-нибудь тяжелее спички. В мои мысли начало закрадываться сомнение: а не тот ли это шар, который ещё пару часов назад разбрасывал свои ядовитые корпускулы там, где в них не было надобности, оставляя лишь тёмные силуэты в том месте, где лежит стрелка часов? Нет, это определённо не могло быть правдой, даже не смотря на тёмные пятна: слишком маленькими были петли, торчащие из разорванного мяча.

Джунгли бурелома за каменисто-смолянистой пустошью вызывали отвращение и страх. Вырванные с корнем деревья и сломанные ветви, замостившие поле зрения своей зелёной мозаикой, напоминали больного с маской нестерпимой агонии, всё ещё живого, но уже необратимо ушедшего. Стоило лишь перешагнуть первое поросшее мхом бревно, в носу уже был смешан и готов к употреблению коктейль, состоящий из запаха сока жизни с едва угадывающимися в нём нотками предсказанного разложения — зелёные лёгкие планеты были заражены гангреной и повреждены чрезмерным давлением налетающего со звериной яростью ветра. То и дело отовсюду доносился стук колуна и треск разошедшихся волокон сухого дерева, под ногами хрустели хлебные крошки с едва угадывающейся на них сахарной плёнкой: должно быть, Гензель и Гретель могли себе позволить уже не чёрствые и, порой, плесневелые корки ржаного хлеба, смешанного с отрубями, но сладкие булки, выпекаемые местной пекарней где-то неподалёку от сгинувшей рощи. Где-то здесь, за толщей сочащейся соком и смолой древесины, приютился пряничный домик с чугунной печкой внутри — отзвук холокоста, тихий, а потому и не столь заметный и трагичный.

Яркие блики от подвешенного на нервных волокнах солнца освещали втиснутую в медвежьи объятия бетонных колоссов остановку. Козырёк над потёртыми скамейками должен был защищать нас от надвигающегося дождя, в предчувствии которого мы то и дело поддавались суматохе и панике, но истинное его предназначение всё же было иным: гофрированные жестяные листы должны были заслонить собой покачивающиеся на деревянных спичках высокие дома, чтобы те не пугали своим видом и без того нервных обитателей этого дурдома; только все, кто это замечал, прекрасно понимали, что ноги этого Атланта слишком тонки, а груз — слишком тяжёл для смертного, пусть даже и бывшего когда-то титаном.

Машины проносились мимо, лязгая своей дышащей на ладан сбруей на каждой трещинке видавшего виды асфальта; все они едва слушались руля, и водителям приходилось напрягать каждую мышцу, чтобы удержать их в колее; на их лицах от напряжения проступали жилки. Всё было наполнено движением — хаотичным и беспощадным, вряд ли даже одной молекуле из многих тысяч пришло бы в голову рассуждать о векторе своего движения и рациональности своего перемещения в пространстве. Со звериным рыком отчаяния и мольбы мимо пронёсся одинокий локомотив — вечный пленник одного измерения, новый титан, самый сильный, а оттого и закованный прочнее всех остальных. Поблескивая продырявленным светом телом, к нашему хрупкому убежищу неспешно подполз троллейбус. Его нутро, уже давно дублёное и высушенное уже приспособили и обжили, пустили по нему ток, будто ему было мало унижения. Неужели это сделали мы, такие маленькие, хрупкие и пугливые?

В моих ушах звучала песня о летнем ветре. Лето покинуло нас совсем недавно, возможно, всего несколько часов назад, но уже хотелось весны, до которой было ещё очень далеко, настолько далеко, что даже чучело троллейбуса, даже выпотрошенные тушки самолётов не могли бы догнать то самое наше лето. Жалеть было уже поздно и бессмысленно.

За музыкой в наушниках не было слышно разговоров, впрочем, не было бы их слышно и без неё. Разговоры для дураков, а тот, кто заговорит первым — проиграл. Никто не знает цены проигрыша, это и пугает. А ещё никто не знает об условиях победы, что тоже не вселяет никаких надежд. Мы просто смотрим друг на друга — иногда сочувственно, иногда улыбаясь, хотя эти искренние в своём коварстве улыбки — средство искушения, а не сострадания. Старушка, сидящая около меня, полезла в карман и достала оттуда мобильный телефон. Что же ты творишь, старая? Ты же уже глухая, как тетерев, зачем тебе телефон? Но я этого не произнёс, раскусив уловку коварных воспитателей, прививавших мне вирус альтруизма — иммунитет. Старость не прибавила ей ума, сама виновата.

Над землёй поднимались клубы пара, должно быть эти же капли и прольются обратно через несколько часов, когда грянет гром. В окружении уже не было ничего необычного и волнительного, не было и никакой романтики панорамного полёта, захватывающей дух: надо было всего лишь подойти к зеркалу, чтобы увидеть на своём лице мириады чёрных точек и масляные пятна веснушек, покрытых тонким, но от этого не менее отвратительным слоем сала.

За поворотом троллейбус будто набрался сил и поспешил вперёд, всё сильнее сотрясаясь на рваном полотне раздолбаной дороги. Всё происходит именно так: безжизненная кукла поверженного гиганта выпивает соки из дорожного полотна и отдаёт её нам — своим победителям и создателям. Кого же поглощает дорога? Теперь, стоя на двух кривых сплошной линии, которые обязательно пересекутся, я начинаю понимать, что видел в окно троллейбуса, когда налетевший поток ветра унёс меня в открытую форточку.

Это было моё тело, раскатанное сотнями колёс и сохранившее на себе не менее десятки различных узоров протекторов. Толщиной с лист бумаги, оно прилипло к горячему полотну раздолбаной дороги. Ещё десяток колёс — и оно треснуло, такое хрупкое, но такое гибкое. Из грудной клетки вырвалась вязкая горячая жидкость, красная и жёлтая, как кислотные всполохи огня на закате. Это была не кровь, а раскалённая лава. Не успевшие остановиться машины расплёскивали мою кровь лопнувшими шинами, водители в панике выскакивали из них и падали туда же — в раскалённую лаву, и всё это в абсолютной тишине: никто не смел ничего сказать. Лава застывала, затекая во все мельчайшие щели потрескавшегося асфальта.

Сегодня утром, когда сквозь галлюциногенную дрёму я увидел едва уловимый призрачный свет, сочащийся из разбитой ночной бомбёжкой стены одного из бетонных колоссов, никакая монетка с решкой на обеих сторонах, никакой совершенно точный и безусловный вывод не могли мне указывать на то, что несколькими часами позже я паду не первой и не последней жертвой сминающей и перемалывающей мощи Нового Авангарда.

17 мая 2016 02:02
НАВЕРХ

Ротация

Каннибалы собирались
На свой пир бесчеловечный.
На пиру едой бросались
Мило и беспечно.

На столах шуты плясали,
Разбросав кругом тарелки
И аккордеоны рвали,
Наполняя кровью грелки.
 
Я валялся на подносе,
Том, что был немного справа,
Прямо около домкома
(Он пошёл на корм собакам),
 
Как, врдуг, ощутил щекотку
Где-то в области затылка.
Я приподнял подбородок
И рукой нащупал вилку
 
(Я её по этикету
Должен был подать тотчас же),
Но не стало в зале света,
И затихли песни даже.
 
В темноте звучали крики,
Словно кошек лай собачий,
Приоткрылись шторы. Блики
Серебра везде маячат.
 
Люстру сняли с потолка и
Сразу к полу прикрутили,
Стульям ножки подпилили
И молились на стакан,
 
На фарфоровые чашки,
Кружки, ложки, жалюзи,
И на жестяные фляжки,
Вроде как, на сапоги.
 
Я валялся на подносе
(Он стоял чуть-чуть левее),
Прикрепляя подбородок
Там, где был он, по идее.
 
Всюду слышен лязг металла
(То - ножи о люстру точат),
Новые дегенералы
Новых рядовых песочат.
 
Те шустрят: выносят трупы,
Моют наскоро посуду,
Чистят тем, кто хочет, зубы,
В общем, совершают чудо.
 
И когда за стол все сели
(Я всё там же - на подносе),
Вдруг литавры загремели,
Колокол отбил сто восемь,
 
Грянули с надрывом трубы,
Тубы, ржавые цимбалы,
Тут же встали, стиснув зубы,
И ушли дегенералы.
 
Хитрецы входили робко,
Выверяя каждый шаг,
Озирались долго-долго,
Не решаясь всё никак.
 
Я валялся на подносе,
Уставая ожидать.
Гости подняли приборы,
Встали, сели, стали жрать.
15 января 2016 13:54
НАВЕРХ

Второй и четвёртый

От земли до небес и от бездны до рая
Мы камень кладём, мы творим, созидаем.
Щепки летят, мы льём кровь и пот,
Мы - пионеры незримых высот.

Ах, ночи бессонные… Сердце колотится
А ритме неистовом. Бегаем, носимся,
Грузы таскаем. Смотреть любо-дорого -
Глаз не устанет от дивного нового.

Но завтра, я знаю, мы сделаем меньше:
Старыми стали, слабее, чем прежде.
Годы проходят, нас будут менять
На забавные цифры - три и пять.

И снова по доскам проедет рубанок,
И всё так же чисто, и всё без помарок
Работают двое, не ведая меры.
Третий и пятый теперь пионеры.

Выше, быстрее, сильнее, красивей!
Жаль, но потратили все они силы,
Ещё пару дней - их убраться попросят.
На смену придут тридцать семь, тридцать восемь.

29 ноября 2014 04:43
НАВЕРХ

И создал Я Землю. День третий

Она села на стул и откинулась на нём. Её руки быстро нашарили пакетик в кармане куртки, висящей на спине стула. Её губы расплылись в мечтательной улыбке. Извёстка на потолке... А что, если... Нет, это бред. У каждой вещи своё предназначение, а всякие фантазии могут и убить. В самом деле, не использовать же жерло вулкана, как фен! Вот пускай извёстка останется на потолке, а порошок - в пакетике. Хотя, скоро его там не станет.

Мечтательность сменилась сосредоточенностью, когда она высыпала порошок на стол. Она не проронила ни звука, разделяя наркотик на дорожки. Лезвия не было, карточки тоже, поэтому делать это приходилось, по меньшей мере, неаристократично - кухонным ножом. Тихо, тихо, аккуратно, не дышать. Вот они. Три дорожки счастья и горя, слёз и радости, крови и боли. Три окна, про которые пел тот еврейчик.

Она взяла трубочку от сока и отрезала от неё кусочек. Всё, пора.

Порошок пощипал нос и осел внутри, как пепел, делая всё каким-то чересчур мягким, тягучим. И мысли становились мягче, и голос её, хотя она молчала, и время, и даже воздух. Он как желе проходил через нос, трахеи прямиков в лёгкие, заполняя их до последней альвеолы.

Становилось трудно дышать, она судорожно хватала воздух, дыша всё чаще.

Она вдохнула в последний раз и выгнулась, запрокинув голову - не то от удовольствия, не то от боли. Её глаза на миг застыли в страхе. Она закусила губу, как от оргазма, закрыла глаза и замерла. Навсегда.

***

Полицейские выламывали дверь и проклинали того, кто придумал делать их из железа. Вообще, они обычно раскурочивали замок и просто открывали дверь, но сейчас они решили опробовать собственные силы, благо, дверь открывалась вовнутрь.

Наконец, дверь поддалась, едва не проломив пол при падении. Они вошли в двухкомнатную квартиру по сорванной с петель двери и разделились - один пошёл в спальню, другой - в комнату, которая была и гостиной, и кабинетом и столовой одновременно.

И там он увидел её, грациозно выгнувшуюся, опирающуюся на спинку стула спиной с руками, висящими вниз. Начиная от носа и нисходя по щеке, по её белой шее растеклась ещё почти свежая струйка крови. "Успели!" - радостно прошептал он себе и подбежал к ней. Он наклонился над трупом и провёл языком по щеке, собирая вытекшую кровь. В этой капельке крови была собрана вся немногая сладость этого горького мира. Это был напиток богов, достающийся людям раз в тысячу лет ценой больших потерь и в небольшом объёме. Так сладко! Ещё и привкус лекарства есть. Ну, конечно, оно вылечит все болезни, все ментальные недуги, пытающиеся сожрать его разум - то немногое, что у него есть.

- Ну что? - спросил только что вошедший в комнату напарник.

- До последней капли. Боже, как она сладка, просто мёд! - он не мог скрыть восторга.

- Ты б завязывал. Так и до ручки недалеко.

- Да брось. У всех есть скелеты в шкафу. А ты б попробовал сначала. За уши б тебя потом не оттащили!

- Не, спасибо. Сам играй в вампиров. Скажи лучше: как оформлять будем?

- А ты на стол посмотри. Тут ещё две дорожки.

- Понятно. Может, одну мимо кассы пустим?

- С вами приятно иметь дело, коллега!

- А с телом что?

- Я уже вызвал мясников. Приедут скоро. Да что тут уже - мяса немного, да и качество не то. Не в первый раз девочка закинулась.

Мясники увезли труп, и полицейские направились к выходу, у которого уже толпились соседи, готовые вломиться в дом и вынести оттуда всё подчистую. Однако никто не лез до того, как они уйдут: уж слишком свежи воспоминания о том, как они перестреляли половину соседнего подъезда за то, что они пытались вынести улики и вообще всячески мешали.

Полицейские вышли из квартиры и вызвали лифт. "Свободно," - крикнул один из них, и толпа ворвалась в квартиру.

- А знаешь, что, -  сказал любитель крови своему коллеге, - Я начинаю подумывать: а может быть бросить всё нафиг, завести себе такую, - он кивнул в сторону подъезда, - да и осесть.

- Надо оно тебе? С работы выгонят, как женатика, а её потом также увезут и продадут чуть дороже тех, что на людобойнях.

- А хрен его знает...

***

Семейка из трёх человек собралась на кухне. Мать готовила ужин, отец - читал газету, а сын-подросток - точил нож, по-видимому, кухонный.

- Ну что это такое, - заговорил отец, - наркоманку какую-то вчера забрали. Вот что мне теперь делать? Где мне столько мяса достать? Зато эти голубки в фуражках жрут и пьют!

- Опять эти двое?

- Ага. И опять свежатина. Ну почему им так везёт?

На кухне повисло неловкое молчание, окрасившееся в цвет грусти. Нет, они не были голодны, но добыча ушла уже в который раз. Неудачи подкашивают порой, не смотря на то, что в остальном всё хорошо.

- С чего бы вообще им нужно мясо? - спросил сын, - Они ж постятся, молятся.

- У этих вампиров с крестами не всё так просто. Да, они постятся и молятся. А это мясо должно символизировать плоть их бога. После месячного поста, когда они жрут хлеб и воду, чтобы очиститься от греха, они устраивают праздник, куда мы мясо и возим. Там они жрут плоть господню, на всех, понятно, не хватает, поэтому там постоянно поножовщины. Через год они опять постятся, чтобы искупить свои грехи, в том числе - поедание себе подобного и убийство. А греем руки на их ни хрена не варящих котелках. И что интересно: если б мы туда пошли - и мы б стали ангелами!

По жестяной крыше забарабанил дождь. Отец выглянул в окно. Звёзды разрывали ночь, проливая слёзы над ужасным и жестоким миром.

- Звёзды, - сказал отец, - Люблю я их. Сверкают где-то далеко - всё равно видно. А что я не люблю, так это грёбаных детей, ссущих мне на крышу. Где моё ружьё - заорал он.

- Поищи! - рявкнул в ответ сын, раздражённый криком отца.

- Я щас кому-то поговорю! - ответил отец и замахнулся ножом, намереваясь нанести не очень травмоопасный, но очень болезненный удар.

- Опять крышу отмывать, - запричитала мать.

- Не развалишься. Глядишь - достроим вольер и будем сами всё выращивать, а эти голубки ко мне не сунутся!

С другого конца комнаты в отца полетела новенькая блестящая двустволка. Он ловко поймал её и направился к двери.

- Через минут десять выходишь за мной. Соберёшь, освежуешь, всё как обычно, в общем, - обуваясь, проронил отец.

- Есть!

- Вот это - мой сын! Теперь попляшем, педики!

09 октября 2014 06:47
НАВЕРХ

Шестнадцать лишь лет, кончился свет...

Так уж получилось, что мой блог стал хроникой постепенного взросления. Вот уже больше четырёх лет я сюда пишу, с каждым разом всё реже и реже. Как-то оставялял стиховтворение, котрое начиналось строками:

"Шестнадцать лишь лет,
Кончился свет,
Души в бренном теле
Давно уже нет."

Сегодня мне уже двадцать. И я понимаю, что поменялось абсолютно всё: не осталось ни следа от вечной депрессивности, а дохлая томная лирика, совсем, как по Есенину, сменяется совершенно другим отношением к жизни и новыми идеями.

На смену старым возможностям и мечтам приходят новые обязанности и ответственность. Собственно, о ней и речь.

Я никогда раньше не испытывал чувства ответственности. Своеобразный баловень судьбы, я делал всё, что хотел, мне всёвсегда сходило с рук и всегда везло. Но сейчас, оказавшись за несколько тысяч километров от всех своих близких, оно начинает появляться. Чувство ответственности перед собой, прежде всего.

А перед кем, собственно, отчитываться? Перед родителями? Они не вечны, да и вообще, позволили бы всё, лишь бы чадо само себе не навредило. А вот тут начинается самое интересное. Большинство этих чад, в общем-то и не хочет отвечать за самих себя. Это большинство хочет показать свою зрелость в шлянии по клубам и пребывании среди прочей социальной антисанитарии. Оданако, если такое нечто, становится, допустим, наркоманом, то виноваты все, кроме этого чада, которое не хотело нести ответственность перед собой за свой же выбор. Ведь проще её переложить на создателя вещества, на друга, который угостил, на светофор, который мигнул зелёным, в конце концов.

Но это самое чадо некому учить, если родители абсолютно такие же безответственные дурачки, щеголяющие своей "взрослостью" перед дошкольниками, потому что даже в глазах школьников они выглядят просто жалко. Понятно, что при Сталине и стоял, и деньги были, но кто ж тебе виноват, что твой ребёнок выходит из под контроля, насмотревшись какого-нибудь "НТВ" или "ТНТ". Нет, не телевизор. Потому что ничто не мешает тебе запретить смотреть ребёнку эти каналв. Но почему-то в таком случае общественность ратует за запрещение всего (опять же загвоздка: нежелание нести ответственность за свой выбор, лучше доверить его другому), некошерного (или нехаляльного, а то иногда людей сильно задевает, что я оскорбляю их нацизм), а не за лишение безответственных родителей родительских прав.

Здесь, вероятно, есть люди, которые знают меня лично. Эти люди знают, что я пью, притом, если пью - то много; что я курю, причём тоже немало. И я готов к последствиям. Это - выбор, который сделал я сам. Если у меня к тридцати годам будут проблемы, которым способствуют курение и алкоголь, мне будет некого винить, кроме меня самого, даже не важно - вовремя это будет или слишком поздно.

И тем не менее, я часто слышу от клуш с детьми-наркоманами, что я мол, безответственный.

P.S.: Скоро будет третий день.

21 сентября 2014 09:40
НАВЕРХ

Улыбка

Небольшое эссе. Ничего выдуманного, просто мысли.

Недавно, а если быть точным -- в понедельник, я шёл по делам. Как обычно -- с немытой головой, в грязной и немного затасканной куртке, короче говоря, человек строго обыкновенный и ничем не примечательный. Погода стояла прекрасная, шёл я слегка вприпрыжку, хотя настроение было немного даже поганое. Стоял мёртвый штиль (может, дома микрорайонов прикрывали меня от ветра, может и реально мыло тихо), так что добавить красивую метафору про ветер, развевающий волосы, как ни крути, не получается. В общем, просто шёл, никого не трогал, раскуривал сиарету и вдруг увидел её.

Навстречу мне шла девушка в красной куртке почти по колено длиной. Но меня привлекла не красная куртка и уж тем более не пакеты, которые она несла в руках. Как уже понятно из названия, на её лице сияла улыбка. В этой улыбке было что-то необычное. В ней не было лукавости, хитрости. Эта улыбка была простой и открытой -- смотри на меня, я улыбаюсь, мне хорошо. Ни тени сомнения, уголки губ не дрожали, она улыбалась очень искренне.

Честно, мне не каждый раз улыбаются проходящие мимо девушки, хотя внешностью меня, вроде как, наградили. Но удивился я, понятное дело, не поэтому. Небо было затянуто облаками, но луч света упал мне на лицо. Эта улыбка просто сбила меня с ног. Я смотрел в ответ необычайно тупым и пустым взглядом, она меня поглотила. Целиком.

Нет, я не улыбнулся в ответ, не было бурного романа полного страстей и смерти в один день. Я не отреагировал, хотя, может и зря (я впервые за несколько лет был обескуражен подобным образом и даже не знал, что делать, серьёзно). Я просто прошёл мимо. Но тот день был каким-то необычным. Простым, естественным, рутинным, но в то же время необыкновенным. У меня не было обычной эйфории, я ничего не видел в розовых тонах, напротив -- чётко, ясно и в своих цветах. Но мне была дарована необычайная радость. Радость на весь день до его конца.

Читатель, я улыбаюсь, печатая это. Серьёзно. Я улыбаюсь именно тебе. Улыбнись же и ты мне в ответ!

22 марта 2014 23:46
НАВЕРХ

Ода равноправию

Я -- пёс бездомный, пёс безродный
И на людей мне наплевать.
Ведь в моей жизни две заботы,
Лишь две заботы - жрать и спать.

Бегу я к свалке. Там -- еда.
Заглядываю мордой в ящик
И начал есть. Но слышу крик:
"Вали отсюда, пёс смердящий!"

Я побежал, мне жизнь дороже,
Чем вкусно один раз пожрать,
Но тут и там ехидны рожи
Вдруг камни начали кидать.

По рёбрам -- палкой. Это плохо --
И так неделю ноет бок.
А один раз схватил я столько,
Что даже двигаться не мог.

Вообще-то, люди -- падлы. Но
Среди всей этой мразоты
Есть много, даже не одно
Святой созданье красоты.

Облаешь их -- по барабану --
Не остановятся, идут,
Хотя, дадут порою маху --
Стремглав от страха побегут.

Нет, не со зла мы их гоняем --
Просто веселье, просто раж,
Но про охоту забываем,
Это -- невиданная блажь.

Но как-то раз всё изменилось,
Ведь свежей мысли голова,
Что над проблемой долго билась,
Решила нам вернуть права.

О, радость, это было круто!
Храни тебя бог всех собак!
Ведь ты разрезал эти путы,
Что нас держали долго так!

Сейчас я бегаю, как раньше,
Всё так же на людей плевать.
Теперь, скажу я вам без фальши,
Мне можно даже убивать.

Нас стало много, очень много,
Как будто не было беды.
Мы просто заняли дорогу...
И никогда не без еды!

22 марта 2014 23:20
НАВЕРХ

И создал Я Землю. День второй

Полил дождь. Надо поскорее найти укрытие -- наши родители уже далеко не молоды, и холодная вода на пользу им не пойдёт. Эта сырость порой просто убивает. Мы так много шли в надежде на лучшие условия, но ничего не нашли. Должно быть, так везде. Хорошо, хоть, лес неподалёку - живности и плодов там порядочно. Хотя и опасно. Но сейчас у нас есть огонь, который отпугивает хищников и больше нет нужды прятаться в пещере. Мы еле оправились после тех ночёвок, и то -- какой ценой! Один из братьев умер, все остальные очень долго болели. Почему всё так сложно?

Семья из семи человек расположилась у костра под раскидистым деревом. Оно было плохим укрытием -- капли то и дело просачивались сквозь листву, но лучшей альтернативы не было. Все были сыты и одеты, лучшего и пожелать нельзя, поэтому никому не пришлось, рискуя здоровьем, отправляться за добычей.

День был на редкость дождливый и туманный. Пропитанный божественным цинизмом, он высасывал последние силы из этой семейки. К счастью, старшему из сыновей пришла в голову идея поселиться под этим деревом. Мы не знаем, как можно переносить огонь с места на место, так что чёрта с два мы разожгли бы огонь из сырого дерева.

Недавно я понял, что только желудок может по-настоящему сильно оскорбить, сказав: "Тупица, иди работать!" Да, на охоту не от радости ходят, а очень даже наоборот. В прошлый раз моего брата утащило зверьё, но я не мог вернуться назад с пустыми руками. Я брёл на свой страх и риск; невозможно передать, какой ужас я испытывал, когда смерть от лап хищников была так близко. Моё сердце бешено колотилось, а в глаза бил яркий свет. Но пути назад не было.

Когда я пришёл назад, мне стало легче. Ненадолго, потому что я осознал горечь утраты. Никто ничего не понял, когда я пришёл с мясом, но один.Когда я всё рассказал, всем стало плохо.

Когда-то нас было четырнадцать -- семь братьев и семь сестёр. Теперь нас пятеро. И если с моим единственным братом что-то случится, клянусь, я спалю все леса и истреблю всё зверьё, сколько бы времени это ни заняло, скольких бы сил ни стоило.

"Послушайте меня," -- сказала мать, -- "Мы с вашим отцом уже не молоды, поэтому прежде, чем мы уйдём, я расскажу вам кое-что."

"Мы не всегда здесь жили. Когда-то мы жили в прекрасном месте, где не нужно было рисковать жизнью за кусок еды. Из-за этого куска еды мы всего и лишились."

"Всё, что вы видите, тоже не спроста. Оно не всегда было и не всегда будет. Нас создал Бог. Мы с вашим отцом -- дети Его. А вы -- нет. Он не желал вас. Однажды Он явился к нам и показал это дерево -- яблоню. Он сказал, что его нельзя трогать. И мы слушались. Потом Он пришёл к нам в другом обличье и велел нам съесть яблоки. Мы послушались снова. Потом Он явился к нам в первом обличье и приказал спускаться в ад. И мы опять Его послушали. Там Он снова сменил облик и отправил нас сюда."

"Но Он -- Бог, Он милосерден. Он хотел взять нас обратно в рай, но увидел вас. Не ваша вина в том, что вы не живётё в раю. Он не хотел, чтобы вы появились, потому что игрушек должно быть только две, чтобы на них хватало рук. Но Он -- Бог, и Он не убивает. Он милосерден, но только Он знает суть своего милосердия."

"Мы умираем. Здесь -- не рай и мы не будем жить вечно. Вы тоже не будете. Но до того, как мы умрём, запомните: слушайте Его только один раз. Что бы потом Он ни сказал, игнорируйте Его, потому что это будет повторяться циклично. Сначала -- рай, потом -- яблоко, затем -- ад, дальше -- Земля. Только рая потом не будет. Будет только ещё одно яблоко."

Дети услышали это и поднялись.

"Мы тебя ещё встретим, мы с тобой ещё поквитаемся! Мы не будем твоими игрушками, у тебя не хватит рук! Мы тебе отомстим, мы с тобой поквитаемся!" -- кричали дети и грозили небу кулаками, и как будто само божественное начало вторило их словам.

03 марта 2014 21:39
НАВЕРХ

И создал Я Землю. День первый

Вот, что я вам скажу: играйте, да не заигрывайтесь. Ничего хорошего из этого не выйдет. Поигрался я как-то, сам не рад был. До того всё это потом надоело, что разнести бы всё на кусочки, но столько сил в это вбухал, что рука не поднимается. Игрушки, игрушки... Кто вас просил быть самостоятельными, я чтоли? Хотя, может, и я... Поди-ка разбери! И перестаньте совать мне свои дары и пожертвования, на кой мне они, когда один лагодарит. а другой - проклинает.

Ничего сначала не было - ни звёзд, ни воды, ни зверей, ни меня. Я потом сам себя создал, как надо. А позже - всё остальное. Землю, там, звёзды. Ну, и этих двоих тоже, по образу и подобию своему. А что, пускай бегают, смеются. Похожи ещё так на меня. Поиграюсь, думаю, на славу. И дёрнуло меня самого себя проверить!

Посадил дерево, выросло оно, и появились на нём яблоки. Но яблоки не простые, а очень простые! Сам бы не притронулся, не заметил, если б не сказали. А я им сказал! Сказал, что трогать нельзя. Сам сижу и думаю: раз они - это я, как бы я себя повёл?

Одеваю костюм без рук и ног и ползу к ним. Подползаю и вижу: этот, как его, мужчина, ушёл куда-то. По делам. Какие у тебя здесь дела, у меня их здесь нет! Это же рай, здесь ничего делать не надо! Ну и вали. Так даже интереснее будет. Посмотрю на свои стороны в отдельности.

Подползаю, значит, я к ней и говорю: "Съешь яблоко!"

- Ты кто? - спросила она.

Я ляпнул первое, что пришло в голову:

- Змей. Съешь яблоко!

- Нет. Нам было сказано, что нельзя!

- Как нельзя? Вас же было сказано, что всё можно! Здесь же всё для вас! Даже я.

- Ну, вообще, да. Он говорил, что всё для нас. А ты каким образом "для нас"?

А тут она меня почти раскусила! Но я быстро нашёлся: "Как это - каким образом? Я здесь специально для того, чтобы дать тебе яблоко!"

Ну, слово за слово, она согласилась. И сожрала почти все яблоки. Я уже разочаровался в ней, так что попросил оставить яблоко и для компаньона.

Когда он пришёл, мы уговорили его съесть последнее. Долго уговаривали, но уговорили.

Когда яблоко было съедено до кусочка, я снял с себя костюм змея (пускай так и называется) и предстал пред ними в своём истинном обличье. Они начали смеяться и тыкать в меня пальцами.

- Ты же голый! - говорили они.

- А разве я вам говорил, что это плохо?

- Мы - твоя подлинная копия, поэтому мы это знаем.

- А почему вы сами не одеты?

- Мы не умеем делать одежду.

- А я умею?

- При первой нашей встрече ты был одет!

Так это или нет, но эта капля была последней. Я отправил их в ад, который тут же и создал, а пока они спускались, окропил свои одежды чёрной краской и стал их там ожидать.

Вот, они и подошли. Надо было видеть их лица! Я уже даже думал их отпустить назад - настолько они были напуганы, но передумал. Ошибка номер один.

- Ну что, нагрешили уже, сосунки? Теперь я на вас отгрешусь по полно!

- За что? За что нам эти муки?

И правда: за что? Я уже и сам забыл. Но не менять же своего мнения, негоже это лицам моего ранга! Пускай, думаю, сами себе жизнь адом сделают. Отправлю их на землю, но не в рай. Как я умён! Но это была вторая и последняя, самая главная ошибка.

- Пошли вон отсюда! И в рай ни ногой! - вот, что я сказал тогда. И они даже не догадались, что я - это я. Тупые дети!

В общем, стали они жить-поживать и добра наживать. Паршиво.

25 декабря 2013 08:17
НАВЕРХ

Утро. История Экрофы 2. Сбежавшая кошка

Интервью в газете:

- Как же вам это удалось? Долго ли вы над этим работали?

- Сказать, что работа была трудна - не зсказать ничего. Сейчас, когда можно раскрыть все карты, я скажу вам: это не только моя заслуга, более того, работы велись уже несколько поколений.

- А с чего вообще взялась эта идея - научить говорить кошку?

- Ну, тут вы выражаетесь не совсем корректно, поскольку кошку невозможно научить говорить. Их речевой аппарат способен воспроизводить только мяуканье, шипение, мурлыканье. Ну, не могут они говорить по-человечьи!

Другое дело - работа, проведённая нами.

Мы установили (грубо говоря, эта формулировка мало подходит) этой кошке магический механизм, приводящий её мысли к более "человечному" виду. Вы, пожалуй, удивитесь, но это - далеко не огромный труд, как, например, идеальный человек, потому что эти самые "тупые" кошки мыслят вполне разумно. Разумно, если, конечно, судить объективно и беспристрастно. Во многом, они выполняют свою задачу гораздо лучше, чем люди: у них одна задача - пропитание, у людей - много, но ни с одной из них человек не справляется толком. Таким образом...

А дядя Нил всё читал и читал и ему было всё равно, как это работает: это была его кошка, чрезвычайно послушная и умная. Она жила у него давным-давно, задолго до того, как её "научили" говорить и знала все правила проживания в этом доме наизусть: спать на своём месте, на стол лезть только для того, чтобы вылезти в окно, и так далее. В принципе, с того момента, как она "научилась" говорить, не поменялось практически ничего. Они могли перекинуться с Нилом парой слов, но кошка оставалась кошкой, питомцем по кличке Принцесса, которую ей дал хозяин в отместку принцессе (а ныне - королеве) соседнего, как это ни странно, королевства. "Теперь я тебя носом в дерьмо буду тыкать," - вот что он тогда сказал.

А спустя некоторое время, он отдал её знакомому магу для вышеописанного эксперимента. И кошка заговорила.

Вообще, Нил ничеогда не задумывался об обращении с созданием, разум которого стал очевиден. А зря, потому что сегодня на третий день отсутствия своей домашней любимицы, служанка принесла ему письмо.

- Что за конверт?

- Это письмо.

- Я виду, что письмо. От кого оно?

- Ну, здесь написано, что от кошки. Я нашла его утром под дверью.

- Ладно, почитаем, - Нил вскрыл конверт и стал читать.

"Здравствуй, хозяин. Да, даже в письме я не могу мнить себя равной тебе; плохо это или хорошо - решай сам.

Прежде всего, знай, что я не вернусь. На это есть ряд причин, которые я изложу ниже. Просто знай, что мне обидно жить с существом, которое знает, что я разумна, но обращается со мной, как с глиной, из которой можно вылепить всё, что угодно.

Ты назвал меня Принцессой, но мне это почему-то не льстит. Это была месть, верно? Я ведь ни в чём не виновата! А эта манера - тыкать меня носом куда попало. Что ты хотел заставить меня понять. Что нужно понюхать после того, как я сходила не туда, куда тебе надо было?

После того, как я научилась мыслить по-вашему, ничего не поменялось. Подумать только, у тебя был такой шанс - узнать всё о нас, кошках. Но всё, что ты делал - это поучал.Ты ни разу не спросил, как у меня дела, где я была. Да ты даже имени моего не спросил! Да, у меня есть имя, оно у всех у нас есть!

Я не знаю, что ещё добавить. Больше не вернусь. Вы, люди, - страшные лицемеры. Охотиться я умею, как-нибудь проживу.

Долгих лет.

P.S.: Под кроватью найдёшь двух птиц. Это мой тебе прощальный подарок."

Нил посмотрел служанке в глаза. Ты потупила взгляд и сказала:

- Да, это я писала под её диктовку. Вы меня теперь уволите?

- Нет, нет, зачем... - пробубнил хозяин, - Я буду у себя.

Нил поднялся к себе в комнату и заглянул под кровать. Там лежали две небольшие разноцветные пёстрые птички. Он взял их в руку и замер. Он так давно хотел поставить себе на подоконник чучела птиц для красоты, но руки как-то не доходили. И сейчас он держал двух в руках, таких красивых. Осталось только чучела сделать.

Нил сел на стул, положил голову на руки, и впервые за много лет по его щеке скатилась слеза.

25 декабря 2013 07:58
НАВЕРХ

Утро. Повесть об идеальном человеке

Шикарный денёк! Утро только, но этот день обещает быть прекрасным. Проснуться в хорошем настроении -- что может быть лучше!

Сегодня у меня важный день. В университете нам специально выделили день, чтобы познакомиться с будущими соучениками. Ещё немного -- и я буду лучшим учеником 2032 волны. А, может быть, лучшим учеником за всю историю Империи. Да, скорее всего, так оно и будет. Слышал, что сам Повелитель Ветров лично возлагает на меня свои надежды. С другой стороны, сложно будет избежать ненависти и зависти со стороны соучеников, но я приложу к этому все усилия.

Вот, я уже поднимаюсь по последней лестнице к Университету. Дурацкая планировка! В своей любви к экзотике создатели города не предусмотрели одного: здесь не может быть транспорта с такими разницами высот и обилием ступенек.

На площади перед Университетом было около сотни человек. Маловато, но нам же лучше.

На балкон башни в центре двора вышел глава Университета.

-- Приветствую вас, дорогие будущие ученики, -- его голос эхом отдавался от высоких стен Университета, -- Хотя, что значит -- "будущие"? Сегодня у нас первый учебный день, если по бумагам. Так что начнём сначала. Приветствую вас, дорогие ученики!

Раздались ликующие крики вперемежку с аплодисментами.

-- Итак, настало время 2032 волны. Сегодня для всех нас торжественный день. Этот день настаёт каждый год, но он никогда не станет для нас обыденным. Мы все за вас рады, и так далее, и тому подобное. Я не буду вдаваться в поздравления, они всем порядком надоели. Лучше уделить несколько слов учебному процессу.

-- В первую очередь, вам стоит понять одно: учёба здесь -- не соревнование. Индивидуальное соперничество принесёт вам не так много успехов, как разочарований. Вы должны быть сплочены и ведомы единой целью. Именно для этого и существует этот день.

-- Не смотря на коллективную работу, каждый должен быть лично ответственен за самого себя. Самосовершенствование. Ему не должно быть предела.Идеалы достижимы, не стоит об этом забывать. Ярчайший тому пример находится среди вас. Все вы, вероятно, слышали про этот эксперимент. И да, он завершён. Среди вас есть человек, лишённый недостатков, квинтэссенция разума и достоинств. И если вы действительно слушали меня и приняли мои слова, то вы не будете ему завидовать. Цевтрем, покажись.

Я поднял руку, когда все начали озираться в поисках моего знака. Когда меня заметили, раздались аплодисменты и сотни глаз обратились ко мне, выражая радость. Чего они радуются?

-- Не стоит на него равняться, это глупо и невозможно. Теперь, когда моя речь подходит к концу, настаёт ваше время. Веселитесь, но помните: завтра у вас ещё более важный день, с завтрашнего дня вам придётся работать, работать и работать.Удачи.

Снова аплодисменты, на этот раз дольше.

-- Жутковато, -- сказал паренёк, стоящий рядом, -- Кафстар, -- он протянул руку.

-- Цевтрем, -- и я пожал её, -- Уже знаешь кого-нибудь?

-- Ага. Мы тут, кстати, собраться хотим, да погулять, чтоб надолго хватило. Пошли с нами!

-- Прям сейчас, чтоли?

-- Нет. Где-то через час-полтора. Ну, в общем, если надумаешь, то к памятнику Колдуну подходи.

-- К какому из?

-- Который просто колдуну, без имён.

-- Лады. Только не сваливайте там без меня.

-- А тут посмотрим. Ну ладно, до скороко! -- сказал Кафстар и ушёл.

Посмотрим, из чего они слеплены. Чёрт. Забыл спросить, маги они или технологи. А, хотя, пофиг. Я ж, всё-таки, идеален, как-нибудь поладим.

Через час я был уже у памятника. Казалось бы, не самоый центр города, но большинство учеников продпочли встретиться именно здесь. Стоял галдёж, и в какой-то момент я даже потерялся, как будто в Туманном Лесу, где из-за тумана невозможно определить положение солнца не небосклоне. Но тут я услышал своё имя. Обернувшись на звук, я увидел компанию из четырёх человек.

-- Привет! Мы как раз валить уже думали, -- поприветствовал меня Кафстар, -- Знакомься: Мельда, Бонис и Долан.

Пожимая руку Долану, я посматривал в сторону Бонис: её улыбка была бесподобна. Надо взять это на заметку.

-- Ну? Чем займёмся? -- спросил я.

-- В шашки сыграем, змея воздушного запустим. Можно в мешках наперегонки побегать. Сам как думаешь? -- тут же ответил Долан.

-- Куда пойдём? -- спросила Мельда. Она, в принципе, тоже неплоха, но Бонис, всё-таки, лучше.

-- Мне тут дядька одно место посоветовал. Но это вниз надо переться.

-- А мы куда-то торопимся? -- спросил я.

-- Нет, -- ответила Бонис, -- Да и мне к дому ближе, -- она посмотрела в мою сторону. Я всё правильно понял?

Грёбаный час мы бродили во дорогам и лестницам, прежде, чем добрались до заветного места. Едва увидев, я понял, что оно того стоило. Никогда бы не подумал, что это кабак. Ну, или ресторан. Или салон. Больше похожее на храм, но явно им не являющееся, место резко выделялось на фоне всего. На фоне абсолютно всего.

Витрины просто завораживали, никогда прежде я не видел такогобуйства красок, такой глубины цветов. Они были прозрачными, но при взгляде на них, воображение утопало в череде небес, деревьев, платьев богинь и глаз богов, и просто невозможно было разглядеть того, что за ними. Вот уж, поистине, магия!

Статуя в центре клумбы перед входомустремляла взгляд куда-то вверх, в небеса. Или даже выше. её золочёные крыльяотбрасывали тысячи солнечных зайчиков, которые разбивались о мостовую россыпями золотых монет. Её глаза горели. Они пронизывали всё сущее, и даже самые мудрые очи меркли пред ними в слепоте и невежестве.

А мы ведь только пришли! Обязательно напишу книгу об этом месте.

-- Да-а-а, -- протянул Кафстар, -- Что-то я не уверен, что мы по адресу.

Мы вошли внутрь и поняли, что нас ожидало некое таинство. Некий ритуал, который позволит вкусить запретный плож, а после,  в качетсве наказания, низвергнет в омут грёз. Здесь было прохладнои темно. Несколько цветных лучей падали откуда-то из-под крыши, и всё будто плыло через океанвремени, посекундно утопая и всплывая. Небольшой оркестриграл музыку, которую я никогда прежде не слышал. Она текла божественным нектаромчерез моё онемевшее тело.

Мы все просто молчали. Никто, судя по всему, не испытывал ничего подобного. Это было странно. Прикосновение к неизведанному. Что ещё от нас скрывает этот мир?

Мы сели за стол. Он был уже сервирован, и всё, что надо, было уже подано. Мы знали, что это для нас. Кроме нас здесь никого не было. Никто, кроме нас, не должен был прийти. Мы это тоже знали. Подумать только, это только одно здание, а таит в себе такое...

Не смотря на всю чарующую торжественность, мы напились. Ну, в общем, ничего другого ожидать и не стоило. Прекрасное -- прекрасным, а гротеск по расписанию. Мельда, Бонис и Долан вышли на улицу. Уходя, Бонис с улыбкой бросила на меня кокетливый взгляд. Это определённо что-то значит.

-- Слушай, вот ты всегда был таким? Не, таким. Ну, ты меня понял, -- спросил Кафстар, когда все ушли.

-- Нет, -- сказал я. Я ещё мог внятно изъясняться, -- Я даже помню тот день, когда им стал. Пришли три мага (больше я их никогда не видел), взяли свои посохи и начали плясать вокруг меня. Я тогда так ничего и не понял. Это мне уже потом всё рассказали. Да я и не сильно удивился, на самом деле, просто очевидно было, что что-то не так.

-- Блин, я тебе, если честно, даже завидую. Хотя, я, наверное, не один такой. Всё из рук валится, ничего не получается, за что бы ни брался. Вот было быкруто стать идеальным. Все знания -- твои, все бабы -- твои, да весь мир -- твой!

А после этих слов я начал беситься.

-- Весь мир? Весь грёбаный мир? Ты вообще, о чём? Да даже я -- не свой! Ты не понимаешь, что меня собрали по частям из десятков людей, как паршивый салат, к которому бы и бродяга не притронулся, потому что там всё намешано в кучу -- что можно и нельзя? Меня вообще нет! Это я должен тебе завидовать, но меня лишили чувства зависти, я даже не знаю, откуда у меня злость эта появилась.Всю свою грёбаную жизнь я видел, как остальные плели интриги, предавали, зазнавались, в то время, как я был лишён всех пороков. За это время я успел просто возненавидеть всё человечество. Ах да, я же не знаю, что такое ненависть. Знаешь... Да пошло оно всё...

И тут я вскочил и побежал по улицам. Стоящие у крыльца Долан, Бонис и Мельда окликнули меня, но мне было плевать. Я не знал, что мне делать, не знал, куда бегу. А ты на меня надеялся, Повелитель Ветров!

14 июля 2013 23:54
НАВЕРХ

Ева была шлюхой

Потанцуем? Ты удивишься, насколько страстным и эмоциональным будет этот танец. Звёзды будут сыпаться с неба, любой плейбой мне позавидует, а провокаторы извергнут потоки жгучей ненависти. Нанависти, что согреет нас в лютейшие морозы и сохранит наши тела при температуре, равной абсолютному нулю. Я знаю, что тебе сложно пошевелиться, но будь упорнее, любовь моя, мы растопим любой лёд и упьёмся сладкой кровью невинных младенцев. Мы упьёмся чудовищной страстью, преисполненной самых низменных чувств, той, что пожирала нас в зимней стуже с циничным смехом.

Люблю ли я тебя? Сама себе ответь. Разве говорил бы я тебе всё это, не будь в тебя влюблён? Продемонстрируй же, наконец, свои тайны, самые тёмные глубины твоей душонки, обнажи своё нутро! Я бессилен пред тобой, снедаемый грязными чувствами! Пользуйся этим, пока не поздно, пока я не взял в руки свой меч, готовый разрубить тебя пополам, насильно осуществив свои прихоти. Вкуси запретный плод нашего существования, упивайся им, как амброзией перед отсечением головы, ведь для тебя это будет последний танец. Танец истины и лжи, справедливости и обмана, лжи и лжи.

Ты не можешь себе вообразить, безликое создание, насколько рваные лоскуты твоей мёртвой кожи возбуждают меня, как они сжигают моё тело огненным потоком, лавовой бурей. Эта ночь наша. Это последнее искушение, сопротивляться которому нет сил -- ни у тебя, ни у меня. Ты будешь наказана. А я -- нет.

Бди же адовы огни и внемли моим словам, похотливая падаль!

18 мая 2013 22:08
НАВЕРХ

Снайпер

Поганый снайпер. Стольких положил уже! И, ведь, хрен пойми, где сидит! Хорошо, хоть, сейчас в укрытии.

Я прошёл по коридору. Так, здесь он раздваивается: одна часть идёт прямо и метров через пять переходит в небольшую, но пустую комнату; другая же идёт вправо метров на семь, потом -- налево, и, опять же, в ту самую комнату. В коридоре справа есть окна, так что он опаснее. Но, в итоге, жажда славы перевешивает чувство самосохранения, и я, взяв винтовку, выглядываю в окно. Выстрел. Мимо. Скорее всего, это предупреждение. Не вняв ему, я целюсь и стреляю. Но куда уж мне без оптики!

Немного отстранившись от окна, я устремляю взгляд немного правее. Вот это -- уже наглость! Предусмотрительный говнюк поставил здесь мишени и развлекается!

Тут мне протянули винтовку с хиленькой оптикой, словно всё ещё на что-то надеясь. Я посмотрел через прицел в окно, где он засел. Там -- только ещё одна грёбаная мишень.

Из комнаты до коридора раздались крики. Когда я вернулся туда, я увидел интересное зрелище: генерал орал на полковника. Что генерал-то тут забыл? Этому жиробасу бы в штабе сидеть, да приказы отдавать, нет, он сюда припёрся.

  -- Охренеть! -- прорычал генерал, -- Пятьдесят тысяч! Ты чем думал, мать твою? Да мы ж отсюда даже отступить теперь нормально не сможем, все подохнем! Ноги в руки и валим, просто валим!

  -- Но снайпер...

  -- Иди и лови его. Сам лови.Это ты просрал весь состав. Снимай погоны, сука, ты теперь рядовой! -- генерал сорвал с будто окаменевшего полковника погоны, -- Надевай снарягу. Ну, давай, надевай, -- генерал не выдержал и стал сам цеплять на него патронташ.

Когда позор полковника был окончен, генерал немного поостыл.

  -- Так. Берёшь пятнадцать солдат т ловишь снайпера.

На этом месте я опять пошёл по коридорам и комнатам -- посмотреть, нет ли где растяжек. Вернувшись, я услышал окончание их разговора.

  -- Зачем мне пятнадцать? Пяти хватит. А лучше одного, но толкового.

  -- Товарищ полковник, растяжек дальше по коридорам нет, можно идти, -- доложил я.

  -- О, а вот и разум. Но было бы ещё лучше, если бы ещё и занавески закрыть.

Мы вышли из дома. От снайпера нас скрывал ещё один дом, поэтому шли мы спокойно и без опаски.

  -- Как вы так? -- преодолев робость, спросил я и только потом осознал тупость своего вопроса.

  -- Да, пятьдесят тысяч... Ошибка. Одна грёбаная ошибка,  и всё пошло не так. А генерал... Он, конечно, прав, но его там не было. А что самое интересное, меня ведь он до этого к ордену приставить хотел. А тут -- ошибка. И всё.

  -- Ну это ещё ничего, щас мы снайпера поймаем...

  -- А с чего ты взял, что мы его поймаем? Мне кажется, что мы вообще не вернёмся. Ты же видел уровень его подготовки. Чуть ли не навскидку, гад, стреляет! Высунулся на миг -- до свидания, тень не туда отбросил -- до свидания. Ну как мы его ловить будем? Всё, тихо!

Мы подошли к дому, где на одном из последних этажей снайпер свил себе удобное гнёздышко.

  -- На цыплах, -- сказал бывший полковник.

Не знаю, как, но, вопреки пессимизму полковника, мы дошли до последнего этажа и уже видели того самого снайпера, который прямо сейчас лежал и целился. Полковник жестами показал мне, чтоб я пристрелил его. Но тут заговорил снайпер.

  -- У меня последний патрон. Выстрелю -- и всё.

Выстрелил. А потом поднялся и посмотрел на нас.

  -- И чего это ты нас к себе подпустил? -- спросил его полковник.

  -- Задолбался я. Последний патрон. А дальше что? Бежать? Куда? Дезертиром назовут, посадят.

  -- Ну и сейчас тебя повяжут, а так бы, хоть, свои. Родина, мать её.

  -- А, вот, хрена с два! Не для вас я тут тренировался! -- усмехнулся снайпер. Усмехнулся и выпрыгнул в окно.

Когда мы доложили генералу, что снайпер убит, тот делал вид, что всё именно так и должно быть, но было видно, что он удивлён и даж восхищён нами.

Потом мы вышли покурить. И я спросил у полковника:

  -- Ну почему он, всё-таки, сиганул?

  -- Да он же объяснил. Не для нас он готовился. Вот и сиганул, -- полковник вздохнул, -- А, вот, я бы так не сделал. И это была бы ещё одна ошибка.

30 апреля 2013 17:54
НАВЕРХ

Утро. История Экрофы 1. Сомнительные идеалы

Он восседал на великолепном троне, окружённый тысячами книг, расставлеными в шкафах. Он взирал на огромный зал Своего дворца. Он сидел и думал о прошлом, о настоящем и будущем, о содеянном и задуманном, о небе и о земле. Он писал историю Своим пером. Это Он смеялся над временем, а не время над Ним. Его дыхание рождало ветер, Его слово -- ураган, а взор -- свет. Это Его сон в миллионы раз ценнее, чем все наши жизни. Это Он был тем великим скульптором, изваявшим всё человечество, тем великим поэтом, воспевшим их жизни, тем великим художником, нарисовавшим обиталище для всех смертных. Никогда не найдётся существо, хотя бы на многие световые годы приблизившегося к его величию в любом из начинаний.

В Его зал вбежал один из мудреших подданных при дворце.

-- Повелитель, что вы наделали?

-- О чём ты говоришь?

-- Вы же видите. Вы же знаете! Вы же понимаете!

-- Да, я понимаю, что ты хочешь сказать, но что не так?

-- Они же одинаковы! В них нет никаких различий! Они все одинаково глупы и слепы. При Вашей великой мудрости, зачем вы всё это придумали?

-- О, понимаю. Но ведь в этом нет ничего плохого.

-- Конечно, ими проще управлять. Конечно, быть несогласным не принято. Вообще, выделяться не принято. Или наоборот. Уже и понять сложно! Но при всём Вашем могуществе, Вам ведь это не нужно!

-- Пойми одно. Они просто не могут быть независимы. Да, они умрут. Это они хотели, чтобы ими управляли, чтобы им говорили, когда и что нужно делать. Не моя это воля. Я их сотворил разными. Всех. Ни одна мельчайшая деталь не совпадала. Но, то ли Я не до конца их понял, то ли дал лишнего, но они начали меняться. Всё хуже и хуже. Их зависть, их честолюбие сделали своё дело. Они просто хотели быть хуже. Их кумирами были самые неполноценные. И все стремились походить на них. Они видели жизнерадостных калек и отрубали себе руки и ноги, в надежде на такое же счастье. Но у них ничего не получалось. Они много роптали и стенали в изнеможении. И Я помог им. Я сделал их одинаковыми, и теперь им хорошо. Это их воля, а не моя.

Мудрец развернулся и выбежал прочь. Ведомый судьбой, своим предназначением, своими идеалами, а так же снизошедшим осознанием собственной причастности, он забрался на самый верх самого высокого утёса. Он летел долго, порхая птицей, пламенея драконом и крича соколом. Он рухныл наземь, подобно камню -- безмолвный и неподвижный.

-- И ведь не на это была Моя воля.

04 марта 2013 11:56
НАВЕРХ

Утро. Песня о мёртвых

За окном раздавался громкий плач.


-- Вот никогда не понимал всех этих стенаний над умершими, -- сказал дядя Нил, листая книгу. Да, грустно, да, больно, но какого, извините, хрена, об этом надо горланить на весь мир?
-- Откуда такая чёрствость? -- спросил Кафстар.
-- А чёрствовть-то здесь причём? Ты меня знаешь, Кафстар, я -- добрейшей души человек, в котором сочувствия больше, чем во всех отщепенцах, о нём брюзжащих. Но я не понимаю смысла переживать о вещах, которые не изменить. Можно напиться, как ты любишь, можно в жилетку поплакаться. Но не вечно же.
-- Хорошо. А если их души смотрят на нас и видят в нас конченых эгоистов?
-- А если их души существуют и смотрят на нас, то не думаю, что им все эти вопли пришлись бы по нраву. Им бы тоже стало не по себе в таком случае. И тут уже сложно сказать, кто из нас настоящий эгоист. Эгоист. Эгоист, -- дядя Нил просмаковал это слово, будто разжёвывая, -- Да, люди умирают. И молодыми, и старыми. Так было и так будет всегда. А теперь покажите мне идиота, который этого до сих пор не понял -- и он точно будет в числе первых.


Это настолько же ествественно, насколько пить, есть и так далее. Даже то, в каком состоянии ты вчера пришёл -- менее естественно. Пора уже к этому привыкнуть. Но важно понять разницу между "привыкнуть" и "зачерстветь". Послушай, вот. Где-то тут стих видел на эту тему, -- Нил листал книгу, -- Вот, нашёл. "Песня о мёртвых".

Читать дальше

24 января 2013 01:20
НАВЕРХ

Утро. Свадьба

До начала занятий в университете оставалось ещё несколько дней, поэтому Кафстар, будучи настоящим мажором, гулякой, а вдогонку -- ещё и настоящим лоботрясом, быстро познакомился со своими будущими товарищами по науке. Этой компанией в четыре человека они разгуливали по дневному и ночному Алионкару. Троей из них решили изучать магию, в то время, как Кафстар решил постичь величие необъятного многообразия технологии. Как ни странно, в компании никогда не возникало разногласий и споров, что лучше. В этом мире всё было чётко опроеделено -- где лучше магия, где -- технология. Обе стези прекрасно осознавали свои границы.


В общем, шла как-то эта четвёрка по городу в предвкушении кутежей, как им на глаза попалась пёстрая процессия, направлявшаяся к храму в верхней части города. Никто бы и не обратил внимания на неё, если бы не прелюбопытнейшая Мельда, которую интересовало абсолютно всё здесь. Но наша четвёрка не любила приставать с расспросами к прохожим, поэтому друзья спокойно прошли мимо.
Сегодня они предпочли быть оригинальными и пойти в музей. Поскольку голова всё ещё побаливала в знак одобрения вчерашнему, Кафстар был не против.


Здание музея было строгим и величественным. Оно находилось в противоположном дому Кафстара конце города и немного выше. Удивляла, конечно, и сама архитектура здания: оно располагалось сразу на двух ярусах. Часть здания, стоявшая уровнем ниже, насчитывала девять этажей, а пятый этаж переходил в первый этаж той части здания, что находилась выше. Этот музей был универсальным. Поскольку часть его была под землёй, музей мог позволить себе содержать тысячи экспонатов разных тематик:история, магия, технология, зоология, наука в целом и так далее.


Друзья заплатили за вход и предпочли заплатить ещё и за экскурсовода, чтобы не заблудиться в коридорах и не потеряться в толпе. Поскольку им была интересна Империя в целом, они были телепортированы в отдел, посвящённый нынешней Империи, который, к слову, был весьма небольшим.
Экскурсовод взмахнул руками, и теперь четвёрка могла слышать только его и друг друга, что в корне упрощало дело.


-- Сейчас мы с вами видим карту Империи. Вас, наверное, удивляет, что в центра ограниченной области написано "Экрофа". Неудивительно, поскольку все и каждый называют эту страну Империей Ветров. Никто не знает доподлинно, откуда взялось это название, но скорее всего, из-за постоянных ветров, которые присутствуют в любой области Империи. Под постоянными ветрами понимаются не области, где всегда дует ветер, а ветра, дующие в одном направлении с одинаковой силой вне зависимости от сезона, климата и так далее. Здесь мы можем видеть карту постоянных ветром. Стрелки обозначают направление, цифры -- силу ветра по общей шкале. Большинство полоков, конечно, прямые, но есть ещё дуговые, что ещё реже -- зигзаговые и только один -- круговой. Эти ветра в данный момент используются очень активно, к примеру тут мы видим парусный поезд, если его можно так назвать. Каждый вагон имеет свой парус и может двигаться отдельно. Так что объединение их в составы -- банальное удобство.


Экскурсовод говорил не умолкая, но и не занудно, поэтому друзья слушали его даже с удовольствием.


-- А здесь мы видим алионкарскую свадьбу.


Перед глазами друзей предстала процессия, очень похожая не ту, что они увидели чуть раньше.


-- ... Свадьбы в Алионкаре справляются, как провило, гораздо ярче, чем в других городах Империи, но лишь потому, что здесь они и более осмысленны. Сейчас объясню, почему. Если бы вы (не дай бог) были на кладбище, вы бы наверняка заметили, что все могилы парные. Это объясняется тем, что много лет с помощью специального обряда объединяются жизненные токи молодой пары во время свадьбы. Благодаря этому, супруги умирают одновременно, то есть, если умрёт одна половина, другая умирает незамедлительно. Этот факт заставляет супругов по-настоящему беречь друг друга, хотя по заверению многих, даже это является лишь формальностью.

24 января 2013 01:19
НАВЕРХ

Утро. Прибытие

К вратам города, носившего вычурное название "Алионкар", подъехал небольшой экипаж, запряжённый одной лошадью. Стояла ясная погода, поэтому тент её был откинут. В небе ещё мерцали звёзды, но дело шло к утру. Далеко позади экипажа, виднелся шлейф дыма от поезда, отходящего от станции. К этой станции вела грунтовая дорога, которая смотрелась крайне нелепо в свете фонарей, её освщавших. Фонари светили не очень-то ярко, но дорогу было видно отлично.


Из экипажа вылез человек, который не задумываясь направился к городским воротам, закрытым на ночь. Судя по всему, его кто-то ждал, потому что стражникам строго-настрого было наказано закрывать ворота на ночь и не открывать их до первых лучей солнца. А там -- пусть хоть катаются на них, лишь бы работу свою выполняли.
Так и есть. У ворот его встретил невысокий человек с чёрными волосами, который, не поздоровавшись, спросил его:


-- Кафстар?
-- Да, это я, -- ответил человек, слезший с экипажа.
-- За мной. Я вас проведу.


Они отошли немного в сторону от ворот. Тогда Кафстар увидел огромную дыру в крепостной стене, в которую мог бы проехать даже уехваший уже совсем далеко, поезд.


-- А нам ничего за это не будет? -- поинтересовался он.
-- О вас позаботились, всё нормально, -- ответил проводник.


Они прошли сквозь дыру в стене, которая на самом деле оказалась толщиной с лист бумаги, и пошли по улицам.


Ландшафт, на котором расположился Алионкар, устлал этот город уникальным, прекрасным и незабываемым. Он какзался будто бы вырубленным в не совсем отвесной скале. Эта скала переходила в пик, который скрывали облака, хотя остальная часть неба была чистой. Город был растянут пёстрой лентой с запада на восток так, что остальные горы были с северной стороны. Таким образом, солнце прекрасно освещало город в любое время года.


Дома этого города были в диковинку Кафстару. Он никогда не видел подобного изящества в архитектуре. Подливал масла в огонь его восхищения ещё и полный крах его представлений об этом городе, как о бездушной каменной глыбе.


Они уже преодолели немало ступенек, прежде, чем вышли на последнюю улицу. Эта улица была расположена примерно в центре города (в высоту) и была огорожена справа -- домами, слева -- балюстрадой. Как и по всему городе, здесь горели фонари. Кафстар был тут впервые и в темноте не смог ничего как следует рассмотреть.


-- Я тебе ничего не расскажу пока, пускай это останется сюрпризом. Но тебе всё покажут, на этот счёт не волнуйся. Что касается людей -- преступности в городе почти нет. Разве чтомелочи всякие, но это -- ерунда. Город, конечно, шумный, но не слишком, как ты уже, наверное, заметил. А вот и твой дом. Ну, в смысле... Ты меня понял, в общем.
Улица упиралась в двухэтажный дом, аккуратно втиснувшийся между скалой и обрывом.Дома были, на самом деле, построены на ровных участках, а не вырублены в скале. На пороге дома его уже ждали.
-- Ну наконец-то! Как будто на костылях, а не на поезде добирался! -- раздался бодрый мужской голос из открытой двери.
-- Дядя Нил, вы же меня знаете! -- радостно отрапортовал Кафстар.
-- Ну да, билет пропил, пойду пешком, как же иначе! Давай, проходи, садись. Сейчас начнутся допросы. Тётка от тебя долго не отстанет, будь уверен! А вы, Тал, -- обратился он к проводнику, -- можете быть свободны до завтра, спасибо вам. С порталом проблем не было?
-- Да какие проблемы с годами опыта в запасе-то. Но ваш племянник, судя по всему, подумал, что это просто дыра в стене, как в садовом заборе.
-- Ха! Да по-другому и быть не может!

24 января 2013 01:18
НАВЕРХ

Я буду жить

-- И что это значит?

-- Это значит, что вам осталась от силы неделя.

Приговор был прекрасен в своём ужасе, неизбежности и, конечно, отсутствии палача, которому, впрочем, было бы всё равно.

Пациент поник, хотя по виду его можно было твёрдо сказать, что подобного приговора, вернее, диагноза, он ожидал, но, возможно, не так скоро. Глупо, конечно, но честно.

-- Я бы посоветовал вам держать телефон при себе, мы будем время от времени созваниваться, чтобы отправить вас в последний путь (заметьте, не в дурдом) вовремя.

Шутка среди пафоса заставила пациента ухмыльнуться. В конце концов, не первый день живёт, хватит и этого. Несправедливо, просто. Он никогда не вёл слишком отвязного образа жизни, его мелкие гадости, которые свойственны каждому, никому не причиняли излишнего беспокойства. Просто хороший человек.

Помнится, он как-то сказал, что все получат по заслугам в итоге, но, кажется, ему теперь не за свои заслуги получать. Бред о справедливости-несправедливости.

В общем, ушёл он от врача в расстроенных чувствах. А затем пришёл домой и начал пить. Много. Спирт не облегчал страданий, а наоборот -- усугублял их. Затуманенный разум производил всё новые и новые потоки бреда, безграничного и бессвязного, которые тот изливал, конечно же, себе.

Но всегда наступает момент, когда молоточек (небольшой такой, десятикилограммовый) бьёт нас по мозгам, да так неплохо, что от неожиданности мы поворачиваемся назад и видим не лукавое лицо таинственного кузнеца, но своё прошлое. Ну, или настоящее, если мы, как наш пациент, привыкли смотреть только вперёд. Вот и его нетрезвую голову осенило гулким звоном холодного металла. Он подумал, что смерть глупа, но и жизнь такая не более умна и осмысленна. Он решил сделать всё по-другому, благо ощё один день оставался. А, поскольку, наш герой был всё ещё навеселе, то и разумность новой идеи немного предсказуема.

На следующий день он собрал все свои деньги и пошёл с ними в казино. Ему было очень плохо, смерть, видать, не за гормаи. Хоронить его не на что будет? Ну и пусть, ибо некому. За сколько он проиграется? За час, за два?

Крупье попался на редкость разговорчивым. Пока он курил, в ожидании своей смены, пациент ему поведал обо всём. Мало бы кто заметил подлость во взгляде крупье. И пациент не заметил тоже.

Как ни странно, но за карточным столом нашего героя нарисовался именно его собеседник. С невероятной ловкостью в которой угадывался недюжинный опыт, он тасовал и раздавал карты. Они летали в его руках и не менее шустро порхали к игрокам.

И вот незадача: пациент начал выигрывать. Притом, много. Все недоумевали, крупье сдерживал подлую ухмылку, а пациент -- бесконечные радость и горе одновременно.

Как и суждено было случиться волею господа (роль которого исполнял хитроумный крупье), наш герой победил. Ему было очень плохо. Ему было очень плохо, наверное, время подходит к концу. Он вышел выкурить свою последнюю сигарету, как раздался телефонный звонок. Это был доктор.

-- А я ещё не умер!

-- А вы и не умрёте.

-- А это как понимать?

-- Вы слышали о врачебных ошибках, из-за которых гибнут люди? Вот сейчас всё наоборот. Я перепроверил всё (даже не знаю, зачем) и понял, что ошибался. Но, уверяю, промах был не настолько очевиден, как может показаться.

-- Знали бы вы, как мне хреново сегодня, вы б не звонили.

-- О, господи... Пили?

-- Пил. Так...

-- Да-да-да, и, судя по вашей речи, самое интересное ещё впереди. Ладно, не падайте духом. И, пожалуйста, извините меня за беспокойство. Я всё-таки тоже человек, а не машина.

17 декабря 2012 23:10
НАВЕРХ

Хроника ужасов

Немного мистики, немного бреда.


Вспомни тот день, тот час, когда мы стояли с тобой, готовые к лицезрению картины невиданной, божественной красоты. Подсвеченные софитом склонившегося над горизонтом солнца, которое ещё не собиралось угасать, слегка пожелтевшие, но всё ещё живые, листья колебались волею лёгкого, пропитанного волшебством, ветра. Сотни птиц возятся в кронах деревьев над нами, готовясь к важному событию: с минуты на минуту, они взлетят невысоко над землёй и перестроятся, готовые лететь на зимовку. Мы ждём, затаив дыхание. И о, чудо! Они взлетели!


Нас сбило с ног. Вспышка была настолько яркой, что на какое-то время мы ослепли. Ты помнишь, что мы увидели? Только чёрные оглобли обугленных деревьев. Ни птиц, ни листьев, ни ветра, ни, даже, солнца. Только этот дьявольский свет, льющийся из ниоткуда.


А ведь худшее было впереди.


Припоминаю день, когда мы с тобой шли вдоль дороги и о чём-то говорили. Мы не помнили про яркий свет, взрывную волну, про тысячи огненных мух -- горящие осколки листвы. Но незамедлительно напомнили на об этом три снаряда, взорвавшиеся в некотором отдалении впереди.


Я не могу забыть наших чувств, когда мы стояли около воронок на треугольнике голой земли, зажатом между тремя дорогами и смотрели на военное сопровождение при лимузинах, в которых сидели послы, затеявшие эту бойню. Наши обьятия казались последними, потому что некуда было идти, негде было искать спасения.
Я смутно припоминаю, что было дальше. Мы, опять же, шли вдоль дороги. Мы шли, полные ужаса, безысходности и опасений, что следующий снаряд окажется нашим.


То место, куда мы пришли... Я бы и не подумал, что это место -- город в котором я живу, но его выдавал дом, огороженный хорошим железным забором и находящийся в удалении от него. Зелёные листья деревьев, которых было много, как в лесу, создали бы прекрасную атмосферу прохлады для духоты пасмурного летнего дня. Но не дождя мы боялись, и, уж тем более, не жары.


Как странно... Война, но тебе здесь что-то нужно. Ты звонишь в домофон на железной двери забора. Меня просят подождать тут. А ты умчалась к дому. Моя тоска не знает покоя. При попадании снаряда, что в меня -- на улице, что в тебя -- в доме, шансы выжить у нас приблизительно равны. Но не за свою жизнь беспокойство сводит меня с ума. Я кричу вслед тебе заветные слова. Ты вторишь им, словно эхо.


Полуминутного ожидания вполне хватило. Я иду за тобой. Никто не сказал мне ничего плохого за моё вторжение, но меня убедили, что ты скоро освободишься. Я сижу в комнате. Рядом со мной играет маленький ребёнок. После непродолжительного наблюдения за ним, я замечаю, что на нём надета маска из кукольной головы, такая же безэмоциональная и пустая. Я снимаю с него эту маску и вижу непропорционально маленькую голову, вижу это уродство. Его шея готова сломиться под тяжестью этой крошечной головы.


А больше не помню ничего, хоть убей.

09 декабря 2012 01:36
НАВЕРХ

Фокусник

Начало

-- А сейчас в нашем скромном заведении выступит фокусник. Этот человек здесь в первый раз, так что давайте, поддержим его! На сцене Никто!

Зал разразился бурными апплодисментами.

-- Фокусник -- это, конечно, сильно сказано, но, тем не менее, я хотел бы вам кое что продемонстрировать. Это будет уникальный фокус. Я долго его придумывал, нигде вы не найдёте хотя бы немного похожий на него, могу вам сказать абсолютно точно.

Зал замер.

Фокусник спустился в зал, обвёл его абсолютно отсутствующим взглядом, в котором не было никаких эмоций, никаких мыслей. Он знал, что делал.

-- Вот это -- твоя цена, -- сказал фокусник и протянул первому попавшемуся человеку пригоршню монет.

-- А почему так мало? -- сказал он. Зал хихикнул, видимо, сочтя эту "шутку" смешной.

-- Жадный. Держи ещё, -- протянул фокусник ещё несколько монет.

Фокусник обходил зал. Кто-то упорно не хотел соглашаться, но он уверил недоверчивых, что это всего лишь фокус. Десятерым он назначил цены, после чего торжественно медленно прошёл на сцену. Погодя, пока стихнет шум, он начал свою речь.

-- Что я сейчас сделал?

-- Назначил цены, -- раздались вопли в зале.

-- Хорошо, -- фокусник одобрительно кивнул головой, -- а что ещё?

Повисло молчание.

-- Ты дал им денег, -- раздался робкий голос из зала.

-- Смелее! Ладно, додумаю за вас. Я назначил им цену и дал денег. То есть я эту цену оплатил. Вы все теперь принадлежите мне. А теперь главный вопрос. Кто я?

-- Никто! -- до этого додумались все, сочтя себя чрезмерно остроумными и колкими, а потому весь зал залился хохотом.

-- В этом нет ничего смешного, ведь так обычно и бывает -- сам никто, а остальных купил. Ладно, это и был фокус. Пойдёмте, рабы.

Вряд ли кто-то в полной мере ощутил себя рабом после этих слов, поскольку никто не шелохнулся. Лишь несколько недовольно-презрительных взглядов были брошены на фокусника.

-- Чего встали? Не хотите идти? Жаль.

Тогда фокусник достал пистолет и застрелил купленных. И зал взорвался апплодисментами вновь.

24 ноября 2012 00:57
НАВЕРХ

Новый бог

-- Чего ты там тащишь? -- спросил сидящий с ногами на столе вор, ковыряя в зубах.
-- Помог бы лучше, спрашивает он.

Вдвоём воры довольно быстро втащили деревянный ящик, высотой в рост человека, в комнату. Открыв его, они увидели золотую статую, выполненную крайне неряшливо. На вид ей было примерно две сотни лет.

-- Где ты это взял?
-- Бога чтоли?
-- Кого?
-- Бога.
-- Это... Это в каком смысле?
-- В прямом. Ты бы это видел! Ну, ты знаешь, как они там жили. Тихо, спокойно. Скучно. И тут в их город пришли пятеро каких-то странных личностей, -- рассказчик сделал акцент на этом слове, -- Приволокли они туда  этого, -- он кивнул в сторону статуи, -- И сказали: "Это ваш бог, и молиться вы теперь будете ему."
-- И что?
-- Что -- что? Они начали ему молиться!
-- А ты взял, да спёр его. Они, поди, пол-города истребили, а ты...
-- Чего? Да они даже не угрожали никому!
-- Прям не угрожали?
-- Не угрожали.
-- И никого не трогали?
-- Не трогали.
-- Боже, что за идиоты...
-- Вот уж точно -- боже!

Конец. С новым богом, друзья!

01 октября 2012 21:26
НАВЕРХ

Жестокий сон

Я спать ложусь и задыхаюсь,
И быстро рассыпаюсь в прах,
И за секунду забываюсь,
И засыпаю на волнах.

Читать дальше

21 сентября 2012 22:00
НАВЕРХ

Уснувший в пыли

Вы верите во что-нибудь? Конечно, да, глупый вопрос. В бога, в любовь, в добро -- не важно. Даже не пытайтесь меня переубедить. А боитесь чего-то? Смерти, темноты, пауков? Конечно, боитесь, если у вас с головой всё в порядке. Ибо это естественно. А теперь представьте себе самые ужасные страхи, как будто все они восстали, как будто объединились против вас. Подпустите тьму, перед которой гаснет любая свеча, перед которой меркнет даже солнце, к своему тёплому, бьющемуся сердцу. А теперь я снова спрошу: "Вы во что-нибудь верите?"

Я верю. Я верю в любовь, я верю в жизнь, я верю в спасение, даже не смотря на то, что лежу в придорожной пыли. Проезжающие машины снова и снова осыпают меня пылью. Песчаный ветер осыпает меня пылью. Я ворочаюсь с бока на бок в пыли. Но я верю, что это скоро кончится. Я верю, что люди, которые верят в меня, помогут. По-иному быть просто не может, потому что только на этом и держится этот дурацкий мир над бездной безграничного и беспощадного хаоса.

Мне страшно. Эта ночь... Днём я лежал в пыли и знал это, но ночью... Её не было видно. Я только чувствовал, как она заполоняет мои лёгкие, раздирает мою глотку, как дым от сожжённой резины. Когда не видно того, что тебя убивает, становится страшно. По-настоящему страшно. Это не глупый страх перед смертью -- перед неизбежным и очевидным. Это -- страх перед неизвестным и, возможно предотвратимым. Я понял, что не во что верить. И глупо утешать себя напрасными надеждами, когда не веришь в них.

Не боюсь ровным счётом ничего. Нет, я не сошёл с ума. Страх просто пропал. Но пропал вместе с надеждой. Пыль покрыла моё тело толстым слоем, залепила мне глаза, подобно снегу в метель. Я тону в ней, как заблудившийся на болоте турист, хотя достаточно лишь повернуться, чтобы избежать этой печальной участи. Но у меня мало сил и ещё меньше причин на это. Только теперь я понимаю, что страх -- это хорошо. Не пугайтесь своих страхов, не стыдитесь их! Ведь только тогда, когда ещё есть надежда, мы чего-то боимся!

21 августа 2012 00:13

Страницы: